История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Loading

История Боев за Румынию рассказанная Гельмутом Липфертом

      Первоначально в Румынии не было никаких полетов, потому что Jagdgeschwader 52 находилась в небоеспособном состоянии. Все мы нуждались в отдыхе, и в физическом и в моральном. Отдых — это было все, что нам требовалось.

Личный состав нашей группы и штаба эскадры, но без самолетов, отправился в Зарнешти, маленький город в горах северо-западнее Бузэу. Выло много вина, которым мы неоднократно отметили наше спасение. Большинство офицеров и командиры эскадрилий жили вместе с остальными пилотами в так называемой офицерской столовой. Я же остановился на частной квартире и скоро подружился со своими хозяевами, которые сильно помогли моему восстановлению.

Но даже хорошие дни могут в конечном счете стать утомительными. Мы, пилоты, скоро преодолели или забыли все ужасы Крыма и почувствовали, что пришло время вернуться к своей работе, для которой нас и готовили. Мы хотели летать, хотели получить новые самолеты.

      24 мая 1944 г. я сел в «Мессершмит» впервые после крымской трагедии. Сначала мне разрешили сделать только пять тренировочных полетов. Четыре дня спустя в группу пришел приказ, согласно которому одна эскадрилья направлялась для противовоздушной обороны рейха. Мы все слишком хорошо знали, что это фактически был смертный приговор для каждого, кто должен будет отправиться в рейх. Но ни один из нас не думал об отказе. В 6-й эскадрилье было больше всего пилотов, и предполагали, что по этой причине будет выбрана именно она. Командиры 4-й и 5-й эскадрилий, лейтенант Вальдман и обер-лейтенант Батц, пришли, чтобы «поздравить» меня с такой «удачей». Но вслед за ними появился командир группы и сообщил нам, что для противовоздушной обороны рейха отобрана 4-я эскадрилья.

Немецкий самолет

      Я должен признаться, что эта новость сняла камень с моей души. Естественно, я бы вылетал против стратегических бомбардировщиков и «Мустангов» и, наверное, смог бы сбить некоторых из них. Но результат был предсказуем. Любой летавший в составе ПВО рейха рано или поздно «сгорал». То же самое могло случиться и в ходе боев с русскими, но здесь были намного более высокие шансы снова вернуться домой целым. Лейтенант Вальдман, который позднее был переведен в JG3 , а потом — в JG7, действительно погиб в марте 1945 г. в Голландии в результате столкновения с другим Ме-262 . Число его побед достигло 134. Две оставшихся эскадрильи нашей группы 27 мая были переброшены на аэродром Хуши, около реки Прут. Оттуда мы возобновили боевые вылеты. В Хуши также базировались «Штуки» майора Руделя . Нам, летчикам-истребителям, было поручено обеспечить их сопровождение, когда они летали на Яссы. Начиная с 31 мая 1944 г. я в ходе таких вылетов сбил в общей сложности девять вражеских самолетов. Скоро мы узнали, что русские в этой зоне боевых действий могли летать, так же как и мы. Ведомый и я медленно приближались к линии фронта на высоте 2500 метров, осматриваясь по сторонам, потому что поступили сообщения о множестве Ил-2. Затем мы увидели их, приблизительно в 1000 метрах ниже. Из предосторожности я перед атакой еще раз огляделся вокруг и заметил две вражеские машины с красными носами, приближавшиеся к нам со стороны солнца. Быстро проинструктировав своего ведомого, чтобы он держался ближе, сам выжидал и действовал так, как будто не вижу нападавших. Когда русские вышли на дистанцию огня, мы резко бросили наши машины в крутой вираж. Две «Аэрокобры» пронеслись мимо, поскольку из-за своей большой скорости не могли последовать за нами. Однако они не отказались от продолжения.

Эти два истребителя ушли вверх и снова спикировали на нас. Они беспрерывно атаковали, вынуждая нас постоянно снижаться. Вместо двух вражеских самолетов теперь уже было четыре. Мы выдерживали одну атаку за другой и не имели никакой возможности стрелять сами. В ведомого даже несколько раз попали. Тогда я резко передвинул рычаг дросселя вперед, перевернул самолет, до отказа потянул ручку управления на себя и с 1000 метров по спирали ушел почти до уровня земли. Выровнявшись, я над самой землей помчался на юго-запад. Я увидел в позиции на 7 часов самолет и с облегчением понял, что это «сто девятый» моего ведомого. Он твердо держался позади меня и даже следовал за мной в снижении по спирали. Я не собирался позволить русским поймать нас так легко второй раз, и потому мы быстро поднялись на 4500 метров. Но даже на этой высоте несколько «Аэрокобр» набросились на нас сверху и задали такую трепку, что я пришел в себя лишь по пути домой. В ходе третьего вылета мы поднялись на 6000 метров; я никогда прежде не сталкивался с русскими самолетами на такой большой высоте. Но и в этот раз мы даже не смогли достичь линии фронта. Все, что я успел увидеть, — это были «Аэрокобры» выше нас. Они еще раз вынудили нас бежать. Теперь с меня действительно было достаточно, и после крутой полупетли я с ведомым отправился домой на максимальной скорости. До этого дня не было случая, чтобы русские даже не позволили мне занять позицию для атаки.

      В свой следующий вылет я столкнулся с «истребительной школой», о которой уже докладывал Хейнц Захсенберг. Я достиг линии фронта на высоте 5000 метров и приблизительно в 20 километрах в глубине русской территории увидел добрую дюжину самолетов, великолепно выстроенную по горизонтали и вертикали и тоже летевшую к фронту. Возможно, они были на 1500 метров ниже. Сначала я проигнорировал их. Позволив им мирно пролететь внизу мимо меня, я вместе с ведомым занял позицию со стороны солнца и последовал за ними в направлении фронта.

      «Позволь им лететь, — думал я, — пока они держат курс на запад, это работает в нашу пользу. Вражеские самолеты должны скоро повернуть домой». И они сделали это. Мы спикировали на них в тот момент, когда русские сосредоточились на развороте с сохранением возможно лучшего порядка и на том, чтобы не столкнуться друг с другом. Я оставил две замыкающие машины Брандекеру, своему ведомому. Сам же направился к третьему русскому, летевшему на той же самой высоте, что и последние вражеские самолеты, и слева снизу обстрелял его плоскости и фюзеляж. Самолет тотчас задымился и круто пошел вниз.

      Набирая высоту, я следил за ним. К моему разочарованию, на высоте около 1000 метров русский самолет выровнялся и попытался уйти на восток. Я не думал, что это возможно, потому что добился достаточного числа попаданий с близкого расстояния. Решив закончить начатое, я спикировал на него. Пилот не заметил моего приближения, и через несколько секунд все было кончено. Несколько очередей — и самолет взорвался и упал на землю. После своей победы я хотел вернуться к «ученикам», но они спаслись бегством. Вместо этого я столкнулся с одиночным Як-7. Его пилот был настолько безрассудно смел, что зашел к нам в лоб и открыл огонь. Я видел его приближение. Моя машина набрала скорость и прежде, чем русский закончил разворот, была уже над ним. Я открыл огонь и попал в него несколько раз, но этого оказалось недостаточно, чтобы сбить его.

      Як немедленно выровнялся и попытался уйти в пикирование. Это была большая ошибка. После нескольких очередей он пошел вниз и упал на землю в 8.05, ровно через три минуты после своего предшественника. В тот же день я сделал второй «дубль». Снова моим ведомым был унтер-офицер Брандекер. На сей раз он, участвуя в бою, сбил Пе-2. Вскоре после 11.00 мы взлетели из Хуши и поднялись на 3000 метров. Я случайно заметил внизу большое количество разрывов зенитных снарядов, говорящих о том, что идет стрельба по русским самолетам.

      Мы выполнили разворот и спикировали к разрывам зенитных снарядов. Тогда я увидел, чем был вызван весь этот переполох. На очень малой высоте летели 12 больших самолетов, настолько больших, что их нельзя было не заметить а над ними патрулировали истребители эскорта. Я спикировал, и один из русских оказался прямо передо мной. Открыв огонь, я сразу же отстрелил ему половину правого крыла. Он начал падать, немного вращаясь, и врезался в землю.

      После этого Брандекер и я выровнялись и приблизились к вражеской группе снизу. Я снова попал во вражеский самолет, который пошел вниз, оставляя позади шлейф бело-серого дыма. Мы снова атаковали. Русские рассеялись, пытаясь уйти поодиночке. Но мы проигнорировали истребители и снизились в направлении бомбардировщиков. Они начали стрелять в нас, и вокруг замелькало множество трассеров. «Берите замыкающий бомбардировщик, — приказал я Брандекеру. — И не стреляйте, пока я не скажу!» Наши преследователи, русские истребители, были все еще далеки от того, чтобы занять хорошую позицию для стрельбы. Вечеринка начиналась. «Сейчас, Брандекер!» Я бросил быстрый взгляд в сторону и увидел вспышки огня из стволов «Мессершмита», летевшего слева от меня. Настало время стрелять самому. Я тщательно прицелился, в то время как бомбардировщик передо мной становился все больше. Мне хотелось попасть в правый двигатель. Это было не слишком трудно, поскольку вражеская машина летела прямо и горизонтально. И очень скоро двигатель русского самолета полыхнул огнем. Я скользил на крыло сквозь огонь заднего бортстрелка, чтобы поразить левый двигатель, но машина передо мной внезапно пришла в себя. Она скакала, раскачивалась и танцевала настолько яростно, что мне было трудно прицелиться должным образом. Я с беспокойством заметил, что истребители позади нас стали стремительно приближаться, и если не покончить с бомбардировщиком в следующие несколько секунд, то настанет моя очередь. Я опустился ниже бомбардировщика, надеясь, что это успокоит его. И действительно, русский отреагировал, как я и наделся. Он отстал от своих компаньонов и теперь пытался быстро присоединиться к ним. Однако это стало гибельным для него. Я пошел вверх и поразил его всем, что мое оружие могло выпустить за полсекунды.

      Левый двигатель бомбардировщика теперь тоже был в огне, в то время как позади меня на землю упал горящий самолет, сбитый Брандекером. Для нас настало время спикировать, потому что истребители были уже на хвосте и дико стреляли. Мы исполняли настоящий вальс, борясь за свою жизнь., и к юго-западу от Ясс свернули в долину, ведшую в направлении Хуши. В ходе этого боя я получил три попадания в крылья, а Брандекер — восемь, но по возвращении я имел четыре победы, одержанные за один день.

      Скоро группа была переброшена в Манцар, в юго-восточной части Румынии. В целом мы провели время там достаточно спокойно, удобно устроившись на частных квартирах.

Сбитые самолеты Гельмутом Липфертом

Сбитые самолеты Гельмутом Липфертом

      После достаточно длинного периода затишья начались так называемые «звездные полеты». Это были вылеты против американских четырехмоторных бомбардировщиков. Но первоначально подобные «звездные полеты» проводились лишь в тренировочном режиме.

      Ситуация стала серьезной 11 июня 1944 г. Большое количество американских самолетов направлялось в район Плоешти, чтобы атаковать находившиеся там нефтеперерабатывающие заводы. Мы на 16 машинах вылетели в Цилиштеа , дозаправились там и снова взлетели. Благодаря превосходной работе наземных операторов наведения мы вышли прямо на вражеское соединение и немедленно установили контакт с «жирными автомобилями» . Это сильно отличалось от вылетов против русских. Число самолетов было ошеломляющим.

За этими огромными группами тянулись длинные, толстые конденсационные следы, которые невозможно было не заметить. Выше бомбардировщиков, вероятно до 10 000 метров, в небе роились истребители. Их было так много, что я не отваживался смотреть вверх. Что мы могли сделать против такого подавляющего числа? Пока мы оставались далеко от бомбардировщиков, у них не было причин для беспокойства. Мы развернулись и начали подниматься, подбираясь поближе. На 5500 метрах «Либерейторы» все еще были выше нас.

Когда мы набирали высоту, то пролетели через стаю американских истребителей, которые полностью проигнорировали нас! Они приняли нас за своих? Достигнув 6500 метров, я заметил одиночную «Крепость» в нескольких сотнях метров ниже. Захсенберг также увидел ее. Он присоединился ко мне. Я сосредоточился на четырехмоторном бомбардировщике. Это была лишь часть моей работы! Чем ближе я был, тем большим становился этот самолет. Но теперь настало время стрелять. Американский бомбардировщик не делал никаких попыток обороняться; возможно, как и истребители, его экипаж думал, что я был одним из своих. Эта «баржа» передо мной не помещалась в мой прицел; я открыл огонь и видел, что мои трассеры исчезают в ее фюзеляже. Я сконцентрировался на правом, внешнем двигателе. «Крепость» летела прямо и горизонтально, и мой прицел был хорошим. Скоро загорелся и второй двигатель.

В то же мгновение, к своему ужасу, я увидел плотный поток трассеров, проносившийся над моей кабиной. Я ушел вверх. Но это были не американцы, а мой друг Захсенберг. Летя вверх ногами, я видел с близкого расстояния, как он поджег два других двигателя, а затем висел позади громадной машины, пока ее полностью не охватило пламя. Вскоре «Крепость» развалилась на части и в воздухе повисли пять парашютов. Но теперь на нас пикировали вражеские истребители, почти 50 машин. Можно было сделать только единственную вещь: дать полный газ, взять ручку управления на себя и до отказа нажать на левую педаль руля направления. Все остальное зависело от моего храброго «Мессершмита». Я по спирали опустился до уровня земли, выровнялся и помчался прочь. Я не собирался позволять сбить себя так легко. И ни один американец никогда не смог подбить меня, в то время как русские делали это пять раз. Наконец, я увидел под собой Дунай, и, таким образом, смог приблизительно определить свое местоположение и найти дорогу в Цилиштеа. Четыре «Мессершмита» уже приземлились там, один из них имел восемь пулевых пробоин. Всего же домой не вернулись три наших пилота.

      Тем вечером мы собрались в столовой и отмечали наше первое столкновение с американцами и свое безопасное возвращение тоже. Мы многое извлекли из этого первого контакта с новым противником. Все понимали, что вступать в бой с таким превосходящим противником было чертовски опасно. К сожалению, ни один из нас не мог ничего сказать о боевых качествах «Мустанга», поскольку не было времени определить их. В любом случае этот тип был довольно опасен, трое из наших пилотов погибли. Мы не беспокоились о бомбардировщиках. В будущем необходимо пытаться избегать встречи с этой массой истребителей как можно дольше.

      Следующий «звездный полет» оказался ложной тревогой, поскольку американцы не прилетели в зону наших боевых действий, и мы ни с чем вернулись обратно в Манцар. Следующий приказ на вылет поступил после тринадцатидневной паузы. Поскольку мы потеряли троих летчиков в ходе последнего вылета, то взлетели с довольно смешанными чувствами. В небе не было ни облачка, когда пришло сообщение о приблизительно 300 стратегических бомбардировщиках. Эта новость сделала нас еще более молчаливыми. Я распределил пилотов, и каждый из них делал перед другими вид, что все в порядке. Мы снова взлетели из Цилиштеа на наших оставшихся девяти самолетах, едва успев дозаправиться. Я разработал план действий. Ни в коем случае нельзя нападать на одиночный бомбардировщик, потому что такие машины зачастую оказывались так называемыми «зенитными крейсерами», которые вместо бомб несли усиленное оборонительное вооружение. Такие самолеты летели в одиночку, чтобы привлечь к себе немецкие истребители.

      Наведение с земли было великолепным, и скоро мы заметили вражеское соединение. Когда мы набирали высоту, я увидел три большие группы, в каждой приблизительно по 40 самолетов, пролетавших высоко над нами. Истребители сопровождения летели еще выше. Самолетов было так много, что я смотрел на них словно зачарованный. Мы медленно приближались к сверкающим серебряным птицам. Первая из трех групп располагалась впереди и несколько выше, вторая — в центре и ниже, а третья — на той же высоте, что и первая. Очевидно, эти две группы на большей высоте прикрывали нижнюю своим оборонительным вооружением. Заградительный огонь 120 машин мог стать настоящим фейерверком!

И не нужно было ничего говорить о множестве истребителей, которые скоро будут у нас за спиной. «Не падай духом, о, крошечная шайка!» Мы обогнали вторую группу американцев в сомкнутом боевом порядке. Я решил первую атаку начать спереди и вызвал своих пилотов: «Внимание, мы собираемся изменить курс на противоположный и выполнить лобовую атаку. Всем держаться рядом и не стрелять, пока я не начну!» Разворот и сбор в плотный боевой порядок были делом нескольких секунд. Фактически мои пилоты выполнили все так, как будто принимали участие в тренировке, и в других обстоятельствах это доставило бы только удовольствие. Я находился во главе группы, и теперь противник, казалось, заметил наше приближение. Возможно, он не предполагал, что несколько «сто девятых» посмеют напасть на него. Бомбардировщики попробовали уклониться от нашей атаки, изменяя курс, но было слишком поздно.

      Мы сближались с потрясающей скоростью. Верхняя группа открыла по нас огонь. «Не стрелять, не стрелять», — повторял я своим пилотам. Затем пришло время, и мы открыли ответный огонь. Казалось, разверзся настоящий ад. Я не видел многого из того, что творилось вокруг меня, тщательно прицеливаясь в приближавшийся самолет. Вспышки попаданий были видны по всей длине бомбардировщика, и потом я ушел вверх, чтобы не врезаться во вражеский самолет. Я пролетел близко над группой, затем немедленно спикировал и начал осматриваться вокруг, ища американские истребители. Ни одного из них не было видно. Около меня летели шесть «Мессершмитов», несколько отсутствовало. Я повторно собрал свою маленькую «шайку» и немедленно начал разворачиваться, готовясь атаковать американцев сзади.

      Пока мы поворачивали, в рации раздался голос: «Где контакт с противником?» Если наши наблюдатели просмотрели эту демонстрацию сил, им уже нельзя было ничем помочь. Я ничего не ответил и посвятил все свое внимание предстоящей атаке. Тем временем мы собрались в плотный боевой порядок и медленно приближались к стратегическим бомбардировщикам. Американцы открыли огонь намного раньше, чем мы. Мы пронеслись сквозь всю группу, стреляя непрерывно, и как только оказались на безопасном расстоянии впереди них, снова развернулись. На сей раз бомбардировщики сорвали нашу атаку, изменив направление полета. В результате мы смогли обстрелять спереди и сбоку лишь замыкающие машины группы. После этой атаки я увидел, что около меня остался только мой ведомый, молодой унтер-офицер Тамен. Но где же остальные?

      Я утратил весь свой энтузиазм относительно нового захода на «жирные автомобили». Две машины против приблизительно ста — это уже слишком. Я не стал тратить время, вызывая других пилотов, вместо этого я приказал Тамену держаться ближе и вместе с ним напал на нескольких отставших, летевших позади основной группы. Их было по меньшей мере восемь, и все они были повреждены. Для своей атаки мы выбрали один самолет.

      Когда я выполнял первый заход, американец все еще энергично оборонялся. Я поджег один из его левых двигателей. Тамен, который летел прямо позади меня, тоже хорошо стрелял. Проверив, что поблизости нет вражеских истребителей, я снизил скорость, чтобы она соответствовала скорости бомбардировщика, и стрелял в его фюзеляж, пока тот буквально не разлетелся на части. Это все произошло настолько быстро, что ни у одного из членов его экипажа не было времени покинуть самолет. Немного впереди ковылял второй «Либерейтор». Мы напали и на него, не обращая внимания на заградительный огонь. Каждый выполнил по две атаки, и самолет уже горел, когда у Тамена закончились боеприпасы. Я занял позицию позади бомбардировщика и оставался там до тех пор, пока он не взорвался. Я видел, что два члена экипажа успели выпрыгнуть с парашютами до взрыва «Либерейтора». Всего немецкие истребители одержали девять побед, две из них были на счету нашей группы: одна — Тамена, а другая — моя.

      Вместе с унтер-офицером Таменом я приземлился в Бузэу. Выбравшись из своих самолетов, мы обняли друг друга и затем отпраздновали наши победы и благополучное возвращение. Мы были единственными, вернувшимися на аэродром целыми и невредимыми. Пятеро наших товарищей были сбиты американцами, двое из них погибли. Лейтенант Эвальд сумел выпрыгнуть с парашютом из горящего самолета в самый последний момент. Он получил такие серьезные ожоги, что в течение некоторого времени его излечение было под вопросом. Две машины из-за полученных в бою повреждений совершили вынужденные посадки «на живот».

      Итог этого «звездного вылета» был катастрофическим. В двух эскадрильях, которые до этого гордо именовались группой, осталось лишь два пригодных для боевых вылетов самолета. Еще одиннадцать пилотов без машин были, если можно так выразиться, бесполезными. Но еще более тяжелым, чем нехватка самолетов, было впечатление, которое произвели на нас сражения со стратегическими бомбардировщиками и с численно превосходящим противником. Пилоты в настоящий момент чувствовали, что они ни на что не годны. Командир эскадры, должно быть, так же понял это, потому что после этого отправился в штаб авиакорпуса и договорился о нашей переброске в Польшу.

      После 24 июня 1944 г., когда нам нанесли такое ужасное поражение, и до того, как нас перевели в Замосць, в Польше, полетов было немного. 27 июля над русской территорией я смог сбить Ил-2. Это была моя 129-я победа.

      Тогда командиром 1-го авиакорпуса был генерал Дейхман . Наша группа часто действовала под его непосредственным контролем. Он делал все, что было в его власти, чтобы облегчить нашу жизнь на фронте, и мы отвечали ему благодарностью, выполняя все, о чем он нас просил. Дейхман часто во всеуслышание заявлял: «II./JG52 — моя гордость». В то время, когда мы находились в Манцаре, не имея самолетов, я начал подозревать, что военные врачи и некоторые офицеры из отделения IVA вели разговоры с нашим командованием о нашем плохом физическом состоянии из-за чрезмерного употребления алкоголя. Наша репутация могла серьезно пострадать. Поэтому я решил организовать день спорта для пилотов наших двух эскадрилий. Мы хотели воспользоваться случаем, чтобы доказать генерал-майору Дейхману , что находимся в хорошей физической форме. Каждый вечер мы тренировались в прыжках в длину и высоту и в беге на 1000 метров и скоро достигли приличных результатов. На наши соревнования, которые должны были состояться в субботу, мы пригласили соперников из нескольких расположенных вокруг нас частей. Но мы вынуждены были сократить программу соревнований, поскольку Дейхман, также прибывший на них, привез с собой приказ о нашей переброске в Польшу. Но он все же увидел соревнования по нескольким видам спорта и неоднократно повторил: «Очень хорошо, Липферт, очень хорошо».

      Приказ о нашем перебазировании был настолько неожиданным, что некоторые пилоты, получившие к тому времени новые самолеты, не смогли найти необходимые карты для перелета в Польшу. Даже я, исполнявший обязанности командира группы — Баркхорн находился в госпитале после ранения, — имел лишь самую примитивную карту. Перед взлетом мне сообщили, что я должен пролететь на северо-запад приблизительно 400 километров над вершинами Карпат. Через какое-то время мы должны прибыть во, Львов. В качестве меры предосторожности, особенно на случай, если мы собьемся с курса, под фюзеляжи наших «Мессершмитов» подвесили дополнительные баки. Это давало нам дополнительный запас топлива, чтобы найти аэродром около Львова. Все самолеты благополучно взлетели, и после прощального круга над аэродромом мы взяли курс на Львов. Первоначально все шло по плану, и я не испытывал никаких затруднений, определяя наше местоположение на карте, но по мере продвижения это становилось все труднее и труднее. Скоро я уже понятия не имел, где мы находимся.

Тогда я услышал по радио голос Захсенберга: «Шесть-один вызывает Радетцки, где мы сейчас находимся?» Я ответил: «Хейнц, в настоящий момент я не могу ответить, но в любом случае мы летим в правильном направлении». После нескольких секунд молчания Захсенберг, подражая голосу нашего генерала, произнес: «Очень хорошо, Липферт, очень хорошо». Несмотря на всю ущербность наших карт, мы благополучно достигли Львова и оттуда вылетели на новый аэродром Замосць, приблизительно в 150 километрах севернее Львова. Это было 12 июля 1944 г. Двумя днями позже я сбил «Аэрокобру». В это время происходило множество событий, и едва ли был день, который не приносил нам встречи с врагом. Летая с этого аэродрома, я в течение недели одержал 10 побед, в том числе три — за один вылет. Затем 21 июля мы перебазировались во Львов. В ходе этого перелета я еще раз оказался на волоске от гибели. В действительности это не было для меня неожиданностью, потому что уже несколько дней у меня было предчувствие, что близится новое испытание. И оно пришло. В то время я летал с новым ведомым, унтер-офицером Далецким. Мы получили инструкции вылететь снова к линии фронта, а потом приземлиться уже во Львове. Необходимость выполнения боевого вылета, как части перелета, а значит, и возможный бой с противником не очень нравились опытным летчикам-истребителям. Никто не знал условий нового аэродрома, а в фюзеляже и багажном отсеке машины у каждого были сложены его скудные пожитки. У меня в кабине вместо парашюта лежала брезентовая сумка, поскольку в багажном отсеке для нее не нашлось места.

      Я сказал своему ведомому, что мы лишь бросим быстрый взгляд на линию фронта, а затем немедленно возьмем курс на аэродром. И в заключение я, в первый и последний раз, не надел свой летный шлем со встроенным микрофоном, а вместо этого полетел в кителе и фуражке. Ведомый держался так близко от меня, что мы могли общаться при помощи сигналов руками. И в таких условиях мы направлялись к фронту.

      Я заметил двоих кружившихся русских, хотя те были весьма далеко. Они, казалось, гонялись друг за другом вокруг облака и играли в эту игру с большим азартом. Мы находились в 50 километрах от Львова, приблизительно на 30 километров в глубине вражеской территории. Небо было свободным от других самолетов, так что я мог сделать попытку. Мне не требовалась никакая особая позиция для атаки, потому что оба русских были очень заняты собой и не подозревали об опасности. Едва я начал пикировать, как первый русский резко нырнул обратно в кучевые облака, а другой немного набрал высоту и висел над облаками, чтобы увидеть своего товарища, когда тот снова появится. Русский шел со снижением в пологом левом развороте, когда я появился сзади и открыл по нему огонь из всего, что у меня было. Пилот немедленно сбросил фонарь кабины и покинул самолет. Вскоре купол его парашюта раскрылся. Я пошел вверх, ища другого, но инстинктивно чувствовал, что что-то идет не так. Казалось, что приближалась какая-то опасность.

      Я увидел русского, который выскочил из облака и искал своего товарища, но продолжал набирать высоту, пока не оказался рядом со своим ведомым. Я снова проверил приборы, осмотрел окружающее воздушное пространство и приготовился к новой атаке.

      Но русский, казалось, тоже что-то заметил, потому что неожиданно спикировал в северо-восточном направлении. Я спикировал вслед за ним и определенно мог догнать его, но меня снова охватило внезапно вернувшееся ощущение неуверенности. Вняв своему предчувствию, я набрал 2500 метров и развернулся в направлении аэродрома. Ведомый следовал за мной немного выше. Мы находились еще, вероятно, на 20 километров в глубине вражеской территории, когда раздался громкий удар. Я уже знал, что дальше произойдет, винт замер. Когда моего носа достиг знакомый запах, я начал прикидывать: если машина не загорится и никто из русских не подстрелит меня, то я могу, планируя, пролететь около 20 километров. Этого могло быть достаточно, чтобы достичь наших позиций. В любом случае я был вынужден оставаться в самолете, поскольку у меня не было парашюта. Я спокойно зафлюгировал винт, слегка выпустил закрылки и поплелся на скорости 270 км/ч. Я намеревался лететь на запад до тех пор, пока самолет все еще держался в воздухе. После приземления необходимо было определяться, в чьих руках находится территория: русских, польских партизан или немцев. По крайней мере, обнадеживало то, что ведомый сопровождал меня. Мой самолет терял высоту.

Пришло время побеспокоиться о площадке для приземления. Но везде, куда бы я ни посмотрел, был только лес. Разве один пилот недавно не сказал, что «сто девятый» действительно возможно посадить на верхушки деревьев? У меня не было никакого другого выбора. «Подойдите как можно ниже, максимально затормозите машину, а затем мягко опускайтесь на верхушки». Однако трехтонный «Мессершмит» все равно упал бы на лес на скорости 160 км/ч. Это было смертельно. Высота 50, 30, 10 метров. Я уже собирался начать приземление, когда заметил слева от себя маленькое свободное пространство. Его пересекала дорога. Хотя я знал, что резкий разворот на малой скорости, возможно, означал катастрофу, я все же рискнул.

Я осторожно посадил самолет «на живот», он подпрыгнул над дорогой и остановился прямо перед лесом на другой стороне. Еще до того, как «Мессершмит» замер, я расстегнул привязные ремни и открыл фонарь кабины. Спрыгивая с крыла, я увидел бегущих ко мне солдат в серой полевой форме. Я был в безопасности. От солдат я узнал, что нахожусь всего в трех километрах от линии фронта и что желательно подготовить машину к уничтожению. Пока мы беседовали, мой преданный ведомый летал вокруг. Убедившись, что я приземлился на своей территории, он умчался на запад. Пехотный лейтенант угостил меня крепкой выпивкой, в которой я нуждался, а потом заминировал мою машину.

      Приблизительно в полдень, чтобы подобрать меня, прилетел «Шторьх» , но во время посадки он скапотировал и сломал винт. Теперь на маленьком свободном пятачке находились две поврежденные машины. Наконец, на позаимствованном на время автомобиле я добрался до Львова и немедленно послал другой «Шторьх» с несколькими механиками. Они смогли отремонтировать первый «Шторьх», который смог снова взлететь, но мой «Мессершмит» был потерян. Тем же вечером он был взорван, непосредственно перед появлением русских. Наше пребывание во Львове тоже было кратким. На следующий день мы перебазировались в Стрый, и во время перелета я снова сбил вражеский самолет — «Бостон». Мой ведомый также сбил одного русского. Я видел его победу, но он не видел машину, сбитую мною, так что этот «Бостон» не был мне засчитан.

      Однажды служба воздушного наблюдения не сумела выполнить свою работу и не предупредила нас о появлении вблизи нашего аэродрома большой группы русских. Когда я увидел ее приближение, то вскочил в свою машину настолько быстро, что взлетел еще перед дежурной парой. Я держал свой «Мессершмит» у самой земли, пропустил русских над собой, а потом набрал высоту. Русские закончили бомбить наш аэродром прежде, чем я набрал высоту, достаточную для успешной атаки, и развернулись на северо-восток. Но на подходе уже была другая группа. Чтобы помешать ей достичь своей цели, я полетел прямо навстречу приближавшейся процессии из 20— 30 машин. Встретив мощный заградительный огонь, я ушел вверх, ища отставших. Но русские сохранили боевой порядок, так что я снова полетел к ним, начав обстреливать самолеты с большой дистанции. Это произвело на русских желательный тревожащий эффект.

Ил-2 попытались как можно быстрее сбросить свой груз, и ни одна из бомб не упала на аэродром. Затем русские выполнили привычный разворот и повернули в сторону дома. Но, должно быть, среди них был новичок. Я понял это потому, что он явно еще не знал правил игры. В то время как другие, завершив разворот, исчезли с максимально возможной скоростью, он отвернул вправо вместо стандартного левого разворота и вышел из боевого порядка группы, засмотревшись на топливную емкость, горевшую на нашем летном поле. Все это происходило на высоте около 600 метров и на виду у всех, кто был на земле.

Этих немногих секунд для него было достаточно, чтобы оторваться от своих компаньонов и позволить мне приблизиться. Я толкнул рычаг дросселя вперед и снизился, чтобы занять позицию непосредственно позади него. Русский увидел мое приближение, и первая атака не удалась. Я не добился никаких попаданий, поскольку вражеский пилот немедленно ушел в сторону. Я положил машину в почти вертикальный крен и развернулся вслед за ним. Медленно уменьшил скорость и, подойдя к нему как можно ближе, ждал его следующего шага. У меня было время, потому что ему предстоял длинный путь, чтобы добраться до дома.

      Я распорядился, чтобы второй обнаружившийся «Мессершмит» — это был унтер-офицер Буххайт — держался в 500 метрах над нами, обеспечивая прикрытие сверху. Тем временем русский пилот сражался за свою жизнь. Он настолько резко тянул ручку управления, что машина вздрагивала и несколько раз позади законцовок ее крыльев возникали конденсационные следы. Едва он попытался выровнять свой Ил, я сразу же открыл огонь. Он был вынужден возобновить разворот, но на его самолете возникли вспышки от нескольких попаданий. Тогда русский на высоте 600 метров начал полупетлю, в которой я не мог следовать за ним. Затем я спикировал вслед за ним, но враг уже выиграл несколько километров. Однако я скоро догнал его, и он опять должен был уворачиваться. Я добился большого количества попаданий, когда русский снова попытался выровнять самолет.

      Мои пули, должно быть, повредили его управление, потому что он продолжал оставаться в пологом левом вираже, и я приближался к нему сзади. Через доли секунды мои снаряды врезались в его фюзеляж. Я отвернул и пролетел очень близко от самолета. Именно в тот момент он взорвался. Горящие части рухнули на землю, а я в своем «сто девятом» ощутил всю силу взрыва. Это была моя последняя победа, одержанная в ходе вылетов из Стрыя, потому что 25 июля мы перелетели в Милек , а три дня спустя — в Краков. Это ознаменовало начало еще одного «сухого» периода. Контактов с противником было мало, да и чего можно было ожидать почти в 100 километрах от линии фронта. Победу, которую я, в конце концов, одержал 2 августа 1944 г., никто не смог подтвердить, так что ее тоже можно рассматривать как «пустой номер».

      В Кракове произошло одно знаменательное событие: между двумя вылетами я женился. Но подробнее о сопутствующих этому обстоятельствах — потом. Хотя об одной вещи необходимо упомянуть. В то время Захсенберг возвращался из отпуска. Он подошел к посту охраны и спросил часового: «II./JG52 базируется здесь? Лейтенант Липферт здесь?» Часовой ответил, что упомянутое подразделение находится здесь, но что тут нет никакого лейтенантаЛипферта. Есть гауптман Липферт, который накануне женился. Друг Хейнц был ошеломлен: «Липферт — гауптман и женился? Нет, этого не может быть, он был в общем-то достаточно нормальным».

      В течение тех трех месяцев, пока Захсенберг был в госпитале, восстанавливаясь после своего «нервного срыва», мне было присвоено звание гауптмана и я получил Рыцарский крест.

      Из Кракова мы перебазировались в Радом, оттуда — в Мжураво, а затем снова в Краков. 21 августа мы поднялись в воздух, чтобы совершить длинный перелет через Венгрию в Румынию, в район Манцара, который был нам хорошо известен. Тем временем я одержал еще две победы и, когда возвратился в прежнюю зону боевых действий, на моем счету были 143 победы. Но мы снова недолго оставались на месте, поскольку русские танки уже приближались к нашему аэродрому. Так как связь со штабом авиакорпуса была потеряна, я должен был принимать решения самостоятельно. Я ни при каких обстоятельствах не хотел, чтобы потом меня обвинили в трусости. Оставление своих позиций без приказа было рискованным делом. Я послал один Bf-109 в штаб корпуса, но прежде, чем он вернулся, первые Т-34 уже катились мимо аэродрома. Теперь я оказался в чертовски щекотливой ситуации. Если бы я остался на аэродроме со своей половиной группы, то, конечно, русские нас просто бы раздавили и машины и пилоты были бы потеряны. На летном поле было 18 или 19 машин, но в моем распоряжении только 12 летчиков! Если я начну эвакуацию аэродрома, а русских удастся снова остановить, то трибунал мне был почти гарантирован.

      По-прежнему не имея возможности связаться со штабом авиакорпуса, я начал эвакуацию на свой страх и риск. Имевшиеся Ju-52 были загружены наиболее ценным оборудованием, а на обратном пути они должны были доставить пилотов из разведывательной эскадрильи, чтобы мы могли перегнать все свои машины.

      Первый «Юнкерс» приблизился к аэродрому очень низко и благополучно приземлился. Второй транспортник был обстрелян, но тоже успешно сел. Русские появились, когда мы взлетали вместе с последними транспортными самолетами. Ju-52, который только что поднялся в воздух с частью технического персонала на борту, должен был лететь сквозь довольно плотную завесу зенитного огня. Когда взлетел последний транспортник, русские истребители и бомбардировщики были уже над аэродромом.

      Мы позволили им беспрепятственно сбросить их бомбы, но они не смогли причинить никаких новых повреждений аэродрому. Затем мы набрали высоту и атаковали. Каждый пилот делал это, не обращая внимания на свою позицию и не заботясь о том, будет или нет его победа замечена и подтверждена. В этой свалке я сбил Як, который собирался подстрелить Хейнца Захсенберга. Победа не была подтверждена, но я спас жизнь своему другу. На полпути в Галац, летя в одиночестве, я снова столкнулся с противником. Самолет, на котором я летел, был настоящей рухлядью и определенно готов к отправке в ремонтную мастерскую. Поэтому я хотел избежать боя и летел на бреющем, но представившийся случай был слишком хорош, чтобы его упустить. Однако это все едва не закончилось для меня плачевно. Внезапно передо мной появились два Ил-2. Они обстреливали немецкие части, двигавшиеся на юго-запад. Я толкнул вперед рычаг дросселя и открыл огонь. От обеих машин полетели куски.

      Оба Ил-2 получали попадание за попаданием. Я был настолько поглощен этим, что испытал шок, когда очередь трассеров ударила по крылу моего Me. Я молниеносно ушел вниз и в тот же самый момент увидел приблизительно в 100 метрах позади себя Як.

      Он так же, как и я, прошел под Ил-2, которые все еще стреляли, и я понял, что пилот позади меня знает, что делает. Мне потребовался весь опыт, поскольку я теперь боролся за свою жизнь. Но парень уверенно держался у меня на хвосте и добился повторных попаданий в мой «Мессершмит». Я не осмеливался выполнять развороты на этой машине, но также не мог и набрать высоту, ожидая встретить там Ил-2 и большое число истребителей. Так что я вынужден был оставаться близко к земле и позволять другому практиковаться в стрельбе. Требовалось все мое внимание, чтобы не врезаться в землю. Несмотря на то что я ни мгновения не летел прямо и горизонтально, русский продолжал добиваться попаданий.

      Наконец, мой самолет набрал скорость, и я медленно, но уверенно начал отрываться. Затем я поднялся немного повыше и помчался к Галацу настолько быстро, насколько это было возможно.

      Все другие члены нашей группы уже собрались там и ждали меня. Они были поражены видом моего расстрелянного «Beule», и, возможно, многие из них, качая головой, сказали: «Такое могло произойти только со „стариком“ Липфертом!»

      Галац был отличным аэродромом. Только одно было плохо, что мы там были не одни. Вокруг теснились штурмовые, разведывательные и другие подразделения. Русские не могли проигнорировать такую цель. В итоге каждую ночь нам наносили визиты, которые тяжело отражались на наших нервах, тем более что наши жилые помещения и командный пункт были весьма близко от аэродрома.

      Однажды, когда не было никаких вылетов, я вместе с Каннштайном, нашим человеком в отделе IVA, отправился в Галац, чтобы раздобыть для нас хорошие продукты. Фронт приближался все ближе, и мы хотели, по крайней мере, успеть хорошо пожить. Теперь у нас были говядина и свинина, хорошее вино, пиво и даже свежая клубника!

      В то время к нам присоединилась III./JG77, сильно потрепанная на Средиземноморье . Она имела несколько новых Bf-109, вооруженных тремя пушками . Естественно, эти машины надо было опробовать! Хейнц развернул одну из них в сторону от города и нажал на кнопку спуска. Действительно, можно было увидеть большие 30-мм снаряды, взрывавшиеся в маленьком винограднике. Это выглядело так, словно стрелял небольшой миномет. С ними мы, наконец, могли внушить некоторое уважение даже сильно бронированным Ил-2.

      Несмотря на отступление, наш моральный дух все еще был относительно хорошим. Но «упадок» наступил быстро. Хейнц и я вылетели вместе с двумя другими самолетами и начали преследовать группу приближавшихся русских.

      После нескольких «собачьих схваток» я сбил один из вражеских самолетов, пока Хейнц преследовал остальных, которые тем временем уже достигли своей территории. Это был серый, штормовой день, и русские летали очень умело. Они, главным образом, держались в облаках и выходили из них лишь время от времени. И мы ничего не могли сделать с ними. Скоро Хейнц решил, что с него достаточно, и повернул домой. Хейнц не успел еще ничего предпринять, как по всей длине его самолета появились вспышки попаданий, и он сразу же понял, что подбит. Когда его самолет начал дымиться, он попытался уйти. Но русские держались у него на хвосте. Они были столь же быстры, как и он, и неоднократно добивались новых попаданий. Хейнц защищался, как мог, и даже срезал верхушки нескольких деревьев, когда маневрировал над самой землей. Но все было напрасно, русские вцепились в него, и его самолет снова и снова попадал под огонь.

      В итоге Захсенберг совершил аварийную посадку. Он был несколько раз ранен и, истекая кровью, потерял сознание непосредственно перед самым касанием земли. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Согласно рапортам свидетелей его Me несколько раз подпрыгнул, а затем, проскользив по грязи и гравию, остановился прямо около полевого госпиталя. Персонал госпиталя поспешил к самолету и вытащил находившегося без сознания пилота. Но он все еще был жив! В тот же самый день русские приблизительно в 23.00 снова появились над нашим аэродромом. На сей раз прибыли не обычные «швейные машинки» , а большие машины. Мы не раз вздрагивали при взрывах бомб.

Русские заходили поодиночке и сбрасывали на летное поле бомбы. Промахнуться было невозможно, поскольку несколько самолетов уже горело. Затем около командного пункта раздался мощный взрыв, и здание, в котором стояла моя раскладушка, было разрушено. К счастью, никого не придавило, потому что прочные балки перекрытия упали под углом и смогли удержать часть каменной кладки. Я отделался относительно легко, лишь лицо было слегка разбито. Выбравшись из-под щебня, я как можно быстрее бросился в ближайший окоп.

      Русские не давали нам никакой передышки и вынудили оставаться в окопах далеко за полночь. Мы смогли насчитать на аэродроме пять горевших машин, а их взрывавшиеся боеприпасы обеспечивали настоящий праздничный фейерверк. Спасти их было невозможно. Три «Мессершмита», включая один из нашей группы, сгорели полностью. Два других получили такие повреждения, что уже не подлежали ремонту.

      После этой ночной бомбежки мы оставили Галац, поскольку русские были близко от аэродрома. Во время перелета на новую базу мы обстреляли отступающие румынские войска, потому что в то же самое утро Румыния разорвала свои отношения с Германией. Мы получили такой приказ из штаба авиакорпуса. Вместе с ведомым я смог поджечь два грузовика, но затем с ужасом увидел, что в них были немецкие солдаты, отходившие вместе с румынами. Я немедленно приказал прекратить атаку.

      Мы должны были приземлиться на аэродроме, который был переполнен румынскими самолетами и солдатами. Поскольку нашего передового подразделения там еще не было, я приказал, чтобы приземлилась лишь одна пара, в то время как сам с ведомым остался в воздухе, чтобы понаблюдать за тем, что они будут делать. Мои пилоты отрулили к пустому краю аэродрома и помахали мне руками. Но я оставался в воздухе до тех пор, пока мое топливо не стало подходить к концу, и не приземлялся, пока два других самолета не поднялись в воздух.

      Технический персонал прибыл вскоре после нашей посадки. Мы установили свои палатки. Затем я с другим офицером отправился к румынам, чтобы уточнить ситуацию. Румынский полковник встретил нас прохладно и, указав на два своих пулемета, сказал мне через переводчика, что приземлившиеся самолеты не должны снова взлетать без его разрешения. Я вернулся к месту стоянки наших самолетов, распорядился установить на позиции вокруг четыре пулемета и проследил за тем, чтобы два «Мессершмита» всегда барражировали в воздухе над аэродромом.

      В те дни большинство румын кардинально изменили свои взгляды и перешли на сторону своих бывших врагов. Они перекрыли все перевалы, ведущие из Румынии в Венгрию, отрезав все, что находилось по другую сторону Карпат. Однако перевал севернее Бузэу был разблокирован немецкими войсками и использовался для отхода наших наземных частей, хотя и с большими помехами.

      28 августа 1944 г. жалкие остатки группы в 9.00 вылетели из Бузэу в Саксиш-Реген , в Венгрии. 29 августа мы перелетели на запасной аэродром приблизительно в 25 километрах к западу, чтобы освободить место для «Штук» и других групп авиакорпуса. Сначала мы сильно возмущались, что еще раз должны освободить дорогу другим, не сознавая, что в действительности вытащили счастливый билет. На следующий день Саксиш-Реген был атакован примерно 50 «Мустангами», которые уничтожили или повредили около 70 самолетов нашего авиакорпуса. «Мустангам» было легко это сделать. Аэродром не имел абсолютно никакой противовоздушной обороны, а самолеты стояли настолько близко друг к другу, что американцы едва ли могли промахнуться. Воспользовавшись этой возможностью, амии в течение нескольких минут гонялись за машиной майора Руделя. Он позже связался со мной, смеясь и ругаясь одновременно. Мы же в Будаке не подвергались атакам до следующего дня.

      Тем утром мы получили сообщение, что в наш район летят множество русских Ил-2. Звено и пара, или всего шесть самолетов из моей группы, немедленно поднялись в воздух. Звено возглавлял опытный и очень способный лейтенант Фённекольд , который одержал 136 побед и был одним из лучших пилотов группы. Я был ведущим пары с ефрейтором Гюнтером Штандером в качестве ведомого.

      В то время как звено летело в довольно разомкнутом строю, мы держались близко друг к другу приблизительно в 100 метрах выше. Мы только что преодолели высоту 1000метров, когда перед собой и несколько ниже я увидел много самолетов.

      Они летали по большому кругу, неоднократно пикируя к земле и обстреливая стоявшие внизу самолеты. Я вызвал Фённекольда: «Впереди Ил-2, Hanni 500. Они штурмуют аэродром Левес . Я собираюсь немедленно атаковать. Штандер, атакуй со мной. Стреляй во все, что окажется перед твоими пушками!»

      Но как я серьезно ошибся! То, что я принял за новый тип Ил-2, на самом деле оказалось «Мустангом». Я это понял, когда на полной скорости ворвался в круг этих машин.

      «Внимание. Проклятье, это „Мустанги“!»

      Я слышал, как Фённекольд пробормотал: «Прекрасные Ил-2». Оглянувшись, я увидел в задней полусфере его звено. Моя скорость была высокой, и я, к счастью, выскочил снизу прямо между двумя американцами. Тот, кто был передо мной, сохранял свой курс, пока я не открыл огонь. Еще до того, как я успел подойти к нему вплотную, он резко пошел вниз, оставляя за собой плотный шлейф белого дыма. Больше не стреляя, я ушел вверх и видел, как мой ведомый сбил американца, словно был опытным «стариком». Когда он отвернул, я вызвал его: «Поздравления от шесть-один, я видел вашу победу!»

      Я быстро толкнул рычаг дросселя вперед и из левого виража спикировал вправо. Но ами понял, что происходит. Я видел, как из его выхлопных патрубков вырвался черный дым, и он начал преследовать меня. За ним последовали еще четыре или пять машин.

      Положение становилось опасным. Хотя американец уже был на линии огня, он ограничивался лишь погоней за мной. Меня прошиб холодный пот, когда я заметил, что остальные снизились до моей высоты и, казалось, медленно приближались.

      Это был туманный день, и видимость была не особо хорошей. Пытаясь оторваться, я снизился как можно ближе к земле и помчался на скорости 500 км/ч. Отчаянная гонка привела нас к лесу. Я опустил свою машину еще ниже и спустя секунду оказался над маленькой низиной. Повинуясь внезапному побуждению, я резко развернул свой «Мессершмит» на 90 градусов и понесся по низине. В течение некоторого времени у меня не было никакой возможности посмотреть вокруг, но когда я это сделал позже, моих преследователей не было видно. Я еще какое-то время летел в южном направлении на малой высоте, а затем перевел свой «сто девятый» в крутой набор высоты. На 1000 метрах я быстро осмотрел небо. Не увидев ничего, я продолжал осторожно подниматься и появился над Лёвесом на высоте 4500 метров. Американцы еще были там. Они рыскали вокруг на своей прежней высоте около 600 метров, но их круг раскололся. Время от времени несколько самолетов делали переворот и атаковали маленький аэродром.

      Я тщательно оглядел небо вокруг, особенно выше меня, и потом на огромной скорости спикировал, выровнялся далеко внизу и приблизился сзади к четырем «Мустангам». Ни один из четырех пилотов не смотрел по сторонам. Я выбрал замыкающую машину, тщательно прицелился и, когда уже не мог промахнуться, нажал на спуск. Опять начал стрелять только один пулемет, но все мои пули попали в цель. Из ами повалил черный дым, но я должен был отвернуть и больше не смог наблюдать за ним. Поскольку я все еще летел на скорости более 600 км/ч, то немедленно приблизился к следующему трио. Я снова попал в замыкающий самолет, но, к сожалению, не смог оставаться позади него достаточно долго, потому что мимо моей головы пронеслись трассеры. Я ушел вверх и увидел, что ко мне в хвост зашел «Мустанг», пытаясь отогнать меня от следующей жертвы, что ему фактически и удалось сделать. Но моя скорость была еще такой, что я смог за секунды покинуть опасную зону.

На высоте 1000 метров я снова оценил ситуацию, хорошо зная, что был выше всех. Затем я атаковал в третий раз. Приблизившись, я перевернул «Мессершмит» на спину, проверив управление и снова перезарядив оружие. Если бы, по крайней мере, начали стрелять два пулемета! Я опять подходил к американцам на высокой скорости, ведущий пары заметил меня и ушел далеко в сторону. Второй самолет тоже спикировал. Когда пилот последнего опустил левое крыло своего «Мустанга», чтобы начать разворот, я был в 200 метрах позади него и открыл огонь. И чудо из чудес, стреляло все оружие! Трассеры пронеслись в воздухе, возникли многочисленные вспышки, главным образом на фюзеляже вражеского самолета.

Плотный черно-серый шлейф дыма показывал, что я добился хороших результатов. Отбросив осторожность, я последовал за выполнявшей пологий вираж машиной. Она продолжала разворот, и это стало гибелью для нее. Хотя мой преданный «сто девятый» вздрагивал и вибрировал, я выполнил очень крутой вираж и, прицелившись в точку перед носом «Мустанга», открыл огонь. Американский истребитель пролетел прямо сквозь поток пуль и получил серию попаданий. Я взял такое упреждение, что больше не мог видеть «Мустанг». Когда он возник ниже моего носа, я был потрясен тем, как близко он был. Я почти протаранил этого парня!

      Фюзеляж «Мустанга» был изрешечен, кабина разрушена. Машина горела, она перевернулась через левое крыло и свалилась в штопор. «Мустанг» разбился около дороги в Саксиш-Реген.

      Тем временем два других «Мустанга» воспользовались представившейся возможностью и, развернувшись, зашли мне в хвост. Они открыли огонь. На сей раз я не сделал ошибки, перейдя в пикирование, а вместо этого ушел круто вверх. Должно быть, я некоторое время еще был в их прицелах, но сам не мог видеть их действия. Затем я оказался вне зоны огня и полетел на запад, в направлении аэродрома, которого достиг через несколько минут. Сверху летное поле казалось пустынным. Лишь посередине стоял одинокий, брошенный Me. Я приземлился и порулил к стоянке. Я еще не успел достичь ее, когда на крыло вскочил мой механик. По его лицу я понял, что случилось нечто ужасное. Я остановил машину, открыл фонарь и спросил: «Где другие и что с самолетом на летном поле?» — «Это машина Фённекольда. Он мертв. Больше никто не вернулся!»

      Я не мог поверить своим ушам и спросил снова, и снова получил тот же самый ответ. Остановив двигатель, я с трясущимися коленями выбрался наружу. Я сидел на крыле и слушал рассказ своего механика о том, как над аэродромом внезапно появились два самолета. «Мы подумали, что это двое наших вернулись из-за неисправностей двигателей, тем более что одна машина сильно дымила. Но затем мы поняли, что второй машиной был „Мустанг“. Мы с удивлением смотрели на то, как Me начал заход на посадку, когда приблизительно в 30 метрах позади него был „Мустанг“. Американец выпустил по цели одну-единственную очередь. „Мустанг“ отвернул и ушел, a Bf-109 гладко приземлился. Прокатившись по земле, он остановился. Мы побежали к нему и достали Фённекольда. Он был мертв. В фюзеляж попала лишь одна пуля, она пробила бронепластину и ударила Фённекольда прямо в сердце».

      Охваченный тоской, я спустился с крыла и дошел до окраины аэродрома. Фённекольд, один из лучших пилотов группы, был мертв, и лишился он жизни таким трагическим образом. Ни один из пилотов не вернулся назад. Я сел и закрыл лицо руками, по моим пальцам потекли слезы.

      Спустя короткое время на нашем аэродроме в Будаке приземлился командир эскадры. Обычно я сразу же подбегал к нему с докладом. Но в тот день я не торопился. Мне требовалось некоторое время побыть одному, чтобы восстановить самообладание. Постепенно я пришел к выводу, что абсолютно измучен, или, как говорили, «перегорел». Трудные вылеты и чрезвычайные события последних недель и месяцев отразились на мне очень сильно. Я попросил командира эскадры об отпуске, который он обещал предоставить в течение ближайших дней. Я выполнил еще три вылета, затем перегнал машину в Будапешт, а оттуда — в Германию.

      За два дня до того, как получить отпуск, я вылетел во главе звена, чтобы с бреющего полета обстрелять румынский аэродром. Я был не рад поставленной задаче, которая была весьма трудной. Теперь, когда Фённекольд был мертв, в группе оставался только один офицер, помимо меня. Это был гауптман Штурм, тот, с кем я — как давно это было — совершил свой первый боевой вылет.

      Я собрал своих троих пилотов и провел последний инструктаж. Когда они стояли передо мной, их глаза, особенно у ефрейтора Тамена, светились и выражали желание действовать и удовлетворение от того, что их командир летел с ними. Мое настроение слегка улучшилось. Мы взлетели и поднялись в ясное, синее небо. Никакого контакта с противником не было, и казалось, что мы были совершенно одни в воздухе. Мы пересекли границу и летели над территорией Румынии. Далеко внизу я увидел поезд, двигавшийся в направлении Кронштадта . Я приказал пилотам оставаться на высоте, а сам спустился, чтобы поближе рассмотреть его. Состав имел два паровоза. Я немедленно атаковал передний и с первого же захода поразил его, он сразу же окутался паром. На следующем заходе на малой высоте я пронесся над поездом и собирался атаковать сзади второй локомотив, когда меня посетила мысль, что можно было бы остальным предоставить возможность пострелять из своих пушек.

      «Всем вниз, я сообщу, когда вы должны будете атаковать!»

      В ответ по радио я услышал восторженные подтверждения «Viktor, Viktor!». Вместо того чтобы остановиться, состав прибавил скорости и помчался прочь. Но для истребителя было нетрудно искалечить паровоз. Сначала я приказал атаковать Тамену и подсказал ему, когда стрелять. Ефрейтор действовал очень хорошо. После двух заходов я отправил его снова вверх, чтобы позволить атаковать двум другим. Вскоре поезд был окутан плотными облаками дыма и пара и затем, наконец, остановился. Эта тренировка в стрельбе позволила трем пилотам получить боевое крещение. В будущих штурмовых атаках они смогут совладать со своими нервами.

      Первый аэродром, к которому мы приблизились, был оставлен. Румыны, вероятно, что-то учуяли и подозревали, что мы можем появиться. Внизу, казалось, все было пусто, если бы не несколько грузовиков и несколько человек технического персонала, которые быстро бежали к укрытиям. Следующим аэродромом был Медиаш, приблизительно в 120 километрах позади линии фронта. Там нам повезло больше. Я предварительно дал своему звену точные инструкции, и, прежде чем румыны осознали опасность, мы все четверо обстреляли припаркованные автомобили. Вместе с ведомым я пошел к той стороне, где стояли ангары. Тамен и его ведомый повернули к другой стороне аэродрома. Мы снизились приблизительно до 100 метров и просто не могли промахнуться. После нашей второй атаки горело пять машин и на базе начали медленно приходить в себя. На следующем заходе я обстрелял самолет — немецкий Ju-87, который румыны получили от нас, — но, к сожалению, снова сработал только один пулемет. В ходе четвертой атаки я обстрелял счетверенный зенитный пулемет. В ответ я получил, как позднее выяснилось, пять попаданий в крылья и два — в фюзеляж. Но, по крайней мере, я получил удовлетворение оттого, что на какое-то время заставил зенитку замолчать. Для меня больше не было никакой цели на этом аэродроме, потому что, сколько бы я ни тряс свою машину или сколько бы раз ни перезаряжал оружие, оно все равно не стреляло. Так что я кружил на высоте 1000 метров, следил за окружающим воздушным пространством и руководил атаками других. К этому времени уже девять машин внизу сгорели дотла. Внезапно посреди всей этой суеты топливозаправщик помчался через летное поле и попытался укрыться за ангаром. Тамен зашел к нему сзади. Он попал в грузовик, и тот взорвался, едва добравшись до ангара. Ангар и все самолеты внутри были охвачены пламенем. Какой был фейерверк!

      «Браво, Тамен, браво!»

      Звено снова собралось вместе, и мы отправились домой, мчась на низкой высоте крылом к крылу. Несмотря на близость земли, я отпустил ручку управления и обеими руками помахал влево и вправо. Пилоты сияли. С этого времени ефрейтор Тамен всегда сидел слева от меня за столом в столовой. После приземления я узнал, что моя машина получила попадание в отсек с боекомплектом. Мне повезло, что «Мессершмит» не взорвался. Двумя днями позже мы — те же самые четыре пилота — снова получили подобное задание. Были разрушены семь вражеских самолетов, но я смог сделать только один заход, поскольку мое оружие снова отказало. У меня создалось впечатление, будто я проклят. Я получил еще четыре попадания, и мой преданный «ящик» отправился в ремонтную мастерскую.

      Наконец, мне предоставили отпуск. Гауптман Штурм принял командование над группой, в то время как я улетел в Германию. Я провел там семь замечательных дней. Мир снова казался прекрасным, а жизнь стоящей. Я получил мощный заряд бодрости и вернулся на фронт со значительно окрепшим духом.

Далее>> История Боев в Венгрии рассказанная Гельмутом Липфертом