История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Loading

Путь на фронт пехотинца Бенно Цизера

Мы достигли украинского города Мариуполя на Азовском море. Ковак разместил нас в очень милом домике с приятной пожилой парой. Мы встретили радушный прием и чувствовали себя совсем как дома.

Наши хозяева неплохо говорили по-немецки. На каминной доске была фотография молодого человека в форме советского моряка. Да, это был один из их троих сыновей, двое других были в пехоте – но с начала войны о них ничего не было слышно.

      Только тогда мы впервые осознали, что вся эта война была совершенным безумием. Эти пожилые люди обращались с нами так, будто мы были их собственными сыновьями, – и в ответ на их радушие нам, возможно, придется стрелять в их мальчиков, изо всех сил стараясь их убить.

      Мы планировали сходить в кино, но город был заполнен войсками, и кинотеатр был забит до отказа. Мы решили развлекаться на ходу. Ковак был в хорошей форме и рассказывал неприличные анекдоты. Шейх заговаривал с каждой попадавшейся девушкой, но лишь настолько, насколько мог. Вилли все говорил о своих родных и скучал по дому.

      Вскоре наступил вечер и появились звезды. Мы медленно направлялись к дому. Издали была видна какая-то лихорадочная активность в воздухе. Затем самолеты Приблизились, и мы увидели их красные и зеленые навигационные огни. Францл покачал головой.

немец

      – Летают вокруг как в мирное время, – проворчал он.

      Всего было три самолета.

      Вдруг Ковак взглянул вверх с тревогой:

      – Э, да это же не наши! Это русские.

      – Не шутишь? Зачем у них огни?

      – Думаю, маскировка.

      И как будто в подтверждение его слов вдруг разверзся ад. Мы распластались на земле. Затем были сброшены еще бомбы, но на этот раз в стороне. В ближайший от нас дом пришлось прямое попадание. Из обломков поднимался дым. В 200 метрах от нас бомба взорвалась на улице и поразила троих солдат из регулярных войск. Двоих невозможно было узнать. Только что они были такими же людьми, как и мы сами; теперь они превратились в бесформенную массу. У третьего оторвало правую ногу. Это был совсем молодой парень, слабо стонавший в луже крови, которая быстро увеличивалась.

      Ковак подбежал, чтобы оказать ему первую помощь. Ковак, надо отдать ему должное, учился на медицинских курсах. Затем мальчишку, который был без сознания, отправили в госпиталь.

      Воздушные налеты теперь происходили регулярно. Нас несколько раз поднимали в ту ночь. На следующий день наша часть понесла первые потери. Командир велел привести в порядок закамуфлированные грузовики. В момент, когда это произошло, мы выстроились за ними. Я насчитал шестнадцать бомбардировщиков, летевших звеньями. Передние самолеты сбросили по серии бомб каждый. Я крикнул Францлу, чтобы он спрятался, и запрыгнул в придорожную канаву. Шейх последовал за мной. Дрогнула земля, и я думал, что у меня лопнут барабанные перепонки.

      Наш грузовик был объят пламенем, еще один лишился тента – грузовик кухни. Двое солдат скрючились поблизости, один из них был наш повар из Гамбурга. Можно было подумать, что он еще жив: лишь тонкий осколок торчал из его челюсти. Сначала я не узнал другого – он уткнулся лицом в землю – потом увидел, что это был Вюрм, унтер-офицер; его затылок превратился в кровавое месиво.

      Неподалеку мы вырыли два окопа. Зибланд сказал несколько слов о судьбе солдата и об отечестве. Видно было, что эти слова для него ничего не значат; он просто говорил для проформы. А два тела завернули и закопали в землю.

* * *

      Легкая жизнь кончилась. В ту же ночь похолодало. Вождение было суровым испытанием, особенно потому, что мы день и ночь были в пути. Дважды у нас были стычки с партизанами – мы справились с этим нормально, – но теперь безопаснее стало носить автоматы вместо карабинов.

      Нам было приказано отправиться на двух грузовиках в Запорожье с резиновыми надувными лодками и с оборудованием для саперов. Меня вызвал командир, и я попросил, чтобы Францл со своим «фордом» поехал вместе со мной. Шейх и Пилле поехали со мной в качестве водителей-сменщиков.

      На обратном пути, как раз перед наступлением темноты, «форд» Францла сломался. Я отправился с Шейхом искать ночлег. Вскоре мы набрели на крестьянский дом. Поскольку он был расположен в стороне от дороги, мы остановили грузовик и до дома шли пешком, оставив оружие в машине.

      Вход был позади. Казалось, что в доме никого не было. Все, что мы увидели, была умирающая корова на куче навоза, которая ревела, глядя в небеса.

      – Эта чертова корова действует мне на нервы, – сказал Шейх. – Пойду возьму ствол и прикончу ее.

      Я сразу возразил:

      – Оставайся на месте. Потом решим, что с ней делать. Видишь старуху в окне?

      В этот момент лицо исчезло. Мы попытались войти в дом, но двери были заперты. Шейх постучал в окно.

      – Эй, дорогуша!. – крикнул он. – Открывай!

      Неожиданно дверь отперли, но вышла не старуха. Появились двое мужчин. За ними последовали другие, всего их оказалось семеро. Довольно подозрительно выглядевшие постояльцы: грязные, небритые, взъерошенные, в обмотках. Партизаны? У Шейха отвисла челюсть.

      – Ох моя больная спина, – пробормотал он. – Откуда это они взялись?

      Нас сразу окружили.

      – Папироса, – сказал один из них.

      Ничего необычного в том, что они хотели сигарет; все русские их просили. Единственное, что настораживало, это угрожающий тон его голоса.

      Шейх многозначительно взглянул на меня и достал пачку сигарет. Ясно, что эти люди были партизанами, хотя, как видно, без оружия. Не было сомнения в том, что они заметили, что и у нас не было оружия. Чертовски щекотливая ситуация. Шейх улыбался, делая вид, что не ожидает ничего дурного, и протянул свою пачку сигарет. Он предполагал выиграть время, пока подойдут остальные, – Францл и Пилле были, конечно, неподалеку. Но русский взял не одну сигарету – он взял целую пачку.

      Шейх засмеялся так, будто это его сильно позабавило, и сказал мне:

      – Удар ногой в живот – и назад к грузовику!

      По его тону, можно было подумать, что это шутливая просьба вернуть сигареты. Но русский грубо выругался, сделал шаг вперед и попытался засунуть руку в мой карман. Я повернулся, чтобы помешать этому. Тогда он схватил меня за шинель.

      Все остальное происходило молниеносно. Шейх отбросил всякое притворство. Он резко повернулся и крикнул:

      – Посмотри туда, назад!

      Один из партизанов бежал к нашему грузовику. Боже всемогущий! Что, если он возьмет наши автоматы! Окружившие нас люди быстро переговаривались между собой. Один из них нагнулся, поднял увесистую дубину и опустил ее на плечи Шейха. Шейх завалился вперед, а я получил удар в лицо, который едва не снес мою голову с плеч. Затем они все набросились на нас.

      Так вот, дамский маузер калибра 6, 35 миллиметра – прекрасная вещь. Он выглядит изящным и безобидным, и его легко спрятать в руке. Я приобрел один из этих пистолетов всего несколько дней назад у одного из солдат регулярных войск и всегда носил его с собой в кармане шинели. Шейх не имел понятия, что у меня был за козырь. Когда он вынимал сигареты, моя рука была уже в кармане, пытаясь снять маленький пистолет с предохранителя, что было не так просто сделать, потому что время от времени он заедал. Однако в последний момент мне удалось это сделать. Тогда я выхватил миниатюрное оружие и нажал четыре раза на спуск. Один из партизан, согнувшись, рухнул на меня сверху. Еще один был ранен в руку и взвыл от боли. Он и все остальные стали отходить, ища укрытия в ближайшей роще. Я пытался бить по ним на бегу.

      Шейх поднялся на ноги.

      – Ох мой бедный череп! – проревел он. – Проклятые сволочи…

      Вот когда я вспомнил о шустром парне, который бежал к нашему грузовику. У меня в запасе оставался еще один патрон, и я бросился за ним. Но в то же мгновение зазвучали целые серии выстрелов, с характерным звуком очереди из немецкого автомата. Но в кого же стрелял этот русский? Новые выстрелы – и тогда мне стало ясно, что стреляли не от нашего грузовика.

      Это был Францл. Старый «форд» с урчанием двигался к нам, а в нем ехал Францл с пистолетом-автоматом на изготовку. Он стрелял по моему «опелю». Русский, который добрался до него, пытался скрыться. Францл спрыгнул на ходу из машины, тщательно прицелился и выпустил по нему весь магазин. Русский упал ничком. Я подбежал к нему – он был мертв.

      Францл поравнялся со мной.

      – Слушай, – крикнул он, – мы были на волосок от гибели! Где старина Шейх?

      – За домом. Ему досталось, но полагаю, с ним будет все в порядке.

      Прибежал Пилле с новой обоймой. Францл перезарядил оружие и повесил его на плечо.

      – Нам не потребуется много времени, чтобы завести старый «форд», – сказал он. – Мы были в пути, когда услышали стрельбу. Это был ты?

      – Конечно, – кивнул я. – Ты знаешь о моем маленьком пистолете калибра 6, 35 миллиметра?

      – Первый класс! Мне тоже нужно таким обзавестись. Так вот, услышав эти выстрелы, я сказал себе, что-то заварилось. Потом я увидел, как этот гад бежал к твоему грузовику. Хорошо, что на нем была эта овечья шкура, а то я подумал бы, что это один из вас.

      Мы обыскали дом, но нашли только старуху, которая теперь изрыгала проклятия. Мы обсудили свой следующий шаг. Бесполезно преследовать партизан. Было уже темно, а по соседству было полно потаенных укрытий. И я предложил:

      – Нужно сматываться.

      Эта умирающая корова все еще стонала снаружи, и Францл прикончил ее. Молодой парень, в которого попала моя пуля, лежал свернувшись и стонал в беспамятстве. Мы его перевязали и запихнули в «опель».

      – Не имеет смысла, – заметил Фрацл. – Как партизана, его в любом случае расстреляют. Можно с таким же успехом пристрелить его здесь.

      Но мы знали, что это были пустые слова: кто станет выполнять эту работу? Никто из нас не горел желанием это делать – пока еще нет.

      В тот вечер мы передали нашего раненого пленника коменданту маленького города, молодому лейтенанту. Нас угостили первоклассным ужином и предоставили комфортабельные апартаменты, так что мы отсыпались весь следующий день.

* * *

      Нашу часть разделили. Нам пришлось передать свои грузовики. Мне было жаль расставаться со своим «опелем»: я к нему очень привык. Но из-за сильных холодов водить машину уже не было удовольствием. Ни одни перчатки не были достаточно теплыми, чтобы не дать пальцам закоченеть, руки с трудом удерживали руль, а ступни ног болели от мороза.

      Двадцать человек были переведены в роту специального обслуживания; мы пятеро и Ковак и еще несколько человек из нашего батальона были в их числе. Лейтенант Зибланд выступил с кратким прощальным словом и пожал нам всем руки. Когда он подошел к Шейху, то усмехнулся и сказал:

      – Скудновата борода, не правда ли?

      Шейх был так раздражен, что сбрил ее в ту же ночь.

      Прощание лейтенанта с Вилли, который был его личным шофером, было особенно теплым.

      – Не унывай, мой мальчик, – сказал он ему. – Даже это представление однажды закончится.

      Грузовик доставил нас в Кременчуг. Нашим новым командиром был маленький капитан, настоящее напыщенное ничтожество. Он приветствовал нас лекцией о дисциплине и долге; не очень обещающее начало. Однако он был подобен собаке, которая больше лает, чем кусает, и однажды мы его раскололи. Капитан Кребс был хвастуном и настоящим занудой проверок и чисток, но мы вскоре научились с ним ладить.

      Старшина был человеком почтенного возраста, весь светился благодушием и радостью и смотрел на солдат как курица на своих цыплят. Унтер-офицеры все были свойскими парнями, и мы прекрасно ладили. Но нас поразил тот факт, что все они были уже в годах: большинство имели семьи и великовозрастных детей.

      Как я уже сказал, со стариной Кребсом не было проблем. Мы подыгрывали его тщеславию и стали его «показательной ротой». Кроме того, благодаря его тщеславию у нас была пара мощных автобусов – роскошь, которая заставляла другие подразделения зеленеть от зависти. Для своих собственных нужд Кребс реквизировал великолепный автомобиль, который, несмотря на утопающие в грязи русские дороги, должен был все время сверкать, как начищенный самовар. Несмотря на все свои недостатки, Кребс следил за всем – питанием, пособиями многосемейным и за моральным духом.

      За ночь температура упала до десяти градусов ниже нуля. Мы жались друг к другу в своих автобусах, стуча зубами от холода. Новый склад боеприпасов был устроен в Сталино, и нам приходилось сутками охранять его. Мы тешили себя надеждами, что нас, может быть, переведут на теплые квартиры.

      Но не было ни тепла, ни даже квартир. Нас, с посиневшими губами и дрожащих, построили однажды вечером перед парой сараев без окон и дверей. Ни намека на печку. Последними жильцами, должно быть, были русские, а они, конечно, вытащили из этих помещений все! И эти сараи должны были стать нашим пристанищем на ночь – при температуре десять градусов ниже нуля.

      – Вот уж повеселимся, – сказал Францл.

      Шейх использовал весь свой богатый запас ругательств. Ковак и Францл стали боксировать, просто чтобы согреться.

      Поскольку выбора не было, мы начали устраиваться на ночлег. По крайней мере, было просторно. Единственный фонарь «летучая мышь» давал скудный свет, но его было достаточно, чтобы высветить провод, протянутый через сарай на высоте одного метра от пола. Не заметив его, мы все попадали бы вниз головой. Но мы не озаботились тем, чтобы убрать его. Мы просто сбились в кучу, как груда кукол, и попытались уснуть. Мороз как ядовитая рептилия проникал сквозь наши одежды и одеяла, кусая за пальцы ног и рук, проползая по рукам, бедрам и вниз по спинам. Я решил, что если не смогу заснуть в течение четверти часа, то пойду наружу и буду бегать всю ночь.

      Однако уже через минуту прогремел адский взрыв. В первый момент после испуга я осознал, что еще жив и сарай на месте. Но нам пришлось поспешно из него выбежать. Ах вот оно что: второй сарай разнесло на куски, его как не бывало. На его месте – лишь груда досок и извивающихся из-под них рук и ног. Однако большинство ребят выбрались из-под обломков самостоятельно, хотя несколько человек были ранены, но только один тяжело.

      Что же случилось? В их сарае тоже был подозрительный провод. Они его высветили, но, когда один из парней вышел за фонарем, он забыл про провод и зацепился за него ногой. Провод был соединен с наземной миной, предназначенной для уничтожения танков, так что взрыв был направленным, в силу этого обстоятельства люди остались в живых.

      Провод в нашем сарае тоже оказался ловушкой. Теперь уже мы эту мину осторожно обезвредили. Затем последовали скрупулезные поиски с помощью фонариков и спичек других мин-ловушек. Мы их теперь уже ожидали за каждой подозрительно выпирающей доской или торчащим гвоздем.

      Но нам предстояла более грязная работа. На следующее утро, после ночи, которая была холодна как тысяча смертей, так, что даже чай замерз в наших термосах, мы обнаружили возле казарм сарай меньшего размера, с прекрасной железной печкой в нем. Ковак моментально достал бумагу и лучину для растопки и уже собирался зажечь ее, когда заметил странный металлический предмет внутри – и, к нашему изумлению и ужасу, он выудил оттуда бомбу. Еще одна была в урне для мусора.

      – Это склад мин русских для их тяжелых минометов, – сказал Ковак серьезно.

      Теперь уже мы были настолько встревожены, что подозревали бомбы за каждой кучей мусора. Пилле ступал, высоко поднимая ноги, как старый петух, просто на всякий случай – довольно забавное зрелище при его длинных тонких ногах. Но теперь даже Шейх хохотал; конечно, тут не над чем было смеяться – никто, кроме разве что самого дьявола, не мог бы чувствовать себя здесь как дома.

      Мы вскоре приспособили для жилья оставшийся сарай и примерно через неделю сделали его вполне комфортабельным. Мы ухитрились реквизировать три печки и топили их днем и ночью. Но ртутный столбик термометра упал еще ниже. Стояние в карауле стало пыткой, независимо от того, сколько вещей на тебе надето. Мы выглядели как игрушечные мишки: две пары кальсон, две пары брюк, два свитера, солдатская рабочая одежда, полевая форма и толстое меховое пальто, изготовленное специально для несения караульной службы. Наши головные уборы были с меховыми наушниками. Открытыми оставались только глаза и нос. Колючий ветер проникал сквозь ткань, прикрывающую подбородок, и словно тысяча игл вонзались в кожу. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не отморозил нос.

      Караульную службу несли по два часа кряду, после чего два часа грелись. Ночью нам давали четыре часа отдыха.

      – Чертова система, – сказал Ковак. – Но каково тем беднягам, кто сейчас в окопах!

      До нас часто доносился гул с линии фронта к востоку от нас. Один раз над нами с ревом пролетел русский самолет, уничтожая все всеми имеющимися у них средствами – точными и с недолетом бомбовыми взрывами и пулями, вспарывающими повсюду снег. Заговорила пушка мелкого калибра. Мы залегли в снег ни живы ни мертвы из-за всех этих взрывов вокруг нас, но ничего не случилось.

      Несколько часов спустя часовые обнаружили нечто необычное: полевой склад снарядов, которые больше походили на бомбы; по форме они очень напоминали головастиков, у которых большая голова и длинный, узкий хвост. Это были приличного размера сверхбомбы, каждая из них в своем ящике. Эти особенные ракеты были объектом гораздо более пристального внимания с нашей стороны; об их ударной силе ходили фантастические слухи, и солдаты регулярных войск называли их наземные бомбометатели «Штука» по аналогии с немецким пикирующим бомбардировщиком. В хвосте находилось вещество, которое приводило ракеты в движение. Но поразительным фактом было то, что в один из этих монстров фактически попал снаряд, выпущенный из пушки русских, но ракета не взорвалась. Караул сообщил об этом капитану Кребсу.

      На следующий день зашел артиллерист проверить детонатор. Впоследствии он поздравлял нас с тем, что мы не попали прямо в рай, – все ракеты были выведены из строя сильнейшим холодом.

      Четыре дня была такая сильная снежная буря, что, когда мы вышли, чтобы заступить на караул, с трудом могли пробиться к постам. Склады боеприпасов, разбросанные за развалинами завода, превратились в гигантский снежный холм, очертания обрушенных стен сливались с серым небом, все это выглядело туманным и зловещим.

      Несение караула в таких условиях – это постоянная война со временем. Ты заступаешь и делаешь пару кругов по своему маршруту, но через полчаса начинаешь слушать свои часы, недоумевая, не остановились ли они.

      Вилли был со мной. Он нагнул голову и сжался под порывами ветра. Мы топтались вокруг в снегу, пытаясь согреть ноги, пока у нас все не заболело.

      Я крикнул Вилли:

      – Давай подойдем поближе к стене, там не так дует!

      Я пробрался к месту, с которого мог следить за складом боеприпасов, а Вилли шел вплотную за мной. Насколько я мог судить по его лицу, он выглядел как подросток.

      – Скажи мне, – поинтересовался я, – это было твое двадцатилетие или девятнадцатилетие?

      Он только что отметил день рождения.

      – Девятнадцатилетие, – сказал он. Он был самым молодым в нашей группе.

      Мы пожелали ему счастливого дня рождения и собирались сделать подарок, но все, что у нас было, это сигареты, а он не курил.

      – Что нового пишут из дома?

      Он получил очень милую посылку от матери на день рождения: носки, носовые платки, рукавицы, а также пару домашних тапочек. Все это было перевязано розовой ленточкой (было много зубоскальства по поводу этой розовой ленточки).

      – Из дома? Тебе это будет не особенно интересно. Просто еще одно письмо от мамы – вещи, о которых всегда говорят матери.

      – Ну давай же, расскажи об этом! Почему это мне не будет интересно? Что она говорит о твоем дне рождения? – Я подул в рукавицы, чтобы согреть руки.

      – Она пишет, что отметила его дома с двумя моими тетками. Они все время говорили обо мне. Они меня жалеют. – Он выглядел обескураженным.

      Я неторопливо очищал от снега ствол своего карабина.

      – Что еще?

      – Она дала мне совет: никогда не спешить, никогда не лезть на рожон. Говорит, что мне вовсе не нужно стремиться получить Железный крест. Думает, что все это ерунда.

      Мои ступни были ледяными от холода. Просто позор, – но у нас до сих пор не было сапог на меху. Здесь, за линией фронта и на фронте, все оказывалось совсем не таким, как это себе представляли матери дома.

      – Она также пишет, чтобы я держался подальше от женщин и не делал глупостей. – Вилли потер нос и натянуто улыбнулся.

      Мало-помалу Вилли стал более общительным, и я видел, что он был рад излить душу кому-нибудь.

      – Мать много молится за меня. Она говорит, что и мне следует все время молиться. Но я не особенно часто молюсь в эти дни. Не часто удается улучить момент для этого во всей этой нынешней неразберихе, верно ведь?

      Я подумал: а когда я сам последний раз молился? Это, должно быть, было много лет назад. Вилли дал мне дружеский толчок к такому ходу мыслей.

      – Еще она говорит, что я должен держаться с вами, ребята, с тобой и Францлом, и сказать вам, чтобы вы за мной приглядывали. Так что это ведь неплохо, а?

      Я рассмеялся навстречу завывающему ветру, но мне совсем не было весело. Что я мог сделать, чтобы уберечь этого мальчишку от неприятностей? Я сменил тему разговора:

      – Чем ты собираешься заниматься, когда кончится война?

      – Буду учительствовать. Я имею в виду – получу ученую степень по историческим, географическим наукам и по немецкому языку. Дядя даст мне денег на учебу.

      Несколько лет назад он потерял отца. Вилли снял одну рукавицу и достал из кармана платок. Потом вдруг сказал мне:

      – Как долго, по-твоему, продлится эта война?

      Я напряг глаза, всматриваясь в серую пелену перед нами. Мне показалось, что я вижу там какое-то движение. Может быть, собака?

      – Вилли, – проговорил я быстро, – посмотри туда, где балка, видишь что-нибудь?

      – Да, вижу. Кто-то ползет.

      Я снял с предохранителя винтовку, вытащил правую руку из рукавицы и рванулся вперед, к движущейся цели – человеку! Когда он меня увидел, вскочил и бросился бежать.

      – Хальт! Стой на месте! – крикнул я. – Стой!

      Он бежал со всех ног. Я выстрелил ему в голову. Он петлял, потом споткнулся и упал прямо в сугроб. Увяз в нем, попытался выбраться, опять провалился, затем прыгнул как козел, все еще не продвинувшись вперед. Я спокойно прицелился. Расстояние было не очень большим, хотя видимость была слабой. Я не мог промахнуться. Но Вилли положил руку на винтовку.

      – Не стреляй, – попросил он.

      Я опустил ствол в полном изумлении:

      – Что это с тобой?

      Он выглядел как обеспокоенная птица.

      – Может, он сдастся. В любом случае он не сможет уйти.

      Довольно раздраженно я побежал к сугробу, Вилли следовал за мной. Но к этому времени человек выбрался на твердую почву. Он побежал назад, проследовал вдоль забора и угодил прямо в руки следующего часового. Неожиданно прогремел выстрел – и беглец упал.

      Он умер через три часа в нашем сарае, не приходя в сознание. Из бумаг, которые были при нем – капитан Кребс велел Коваку перевести их, – было ясно, что этот человек – разведчик.

      Вилли был очень расстроен происшедшим. Я пытался с ним спорить:

      – Послушай, Вилли, если бы этот человек ушел невредимым, это могло бы стоить многих жизней нашим солдатам на фронте.

      Вилли кивнул – во всяком случае, он знал, что я имел в виду. Но я был уверен, что, несмотря на это, парень попытается помешать мне стрелять, если что-либо подобное случится вновь.

* * *

      Теперь мы двигались дальше на восток в своих автобусах, с чувством огромного облегчения, что другой части передана эта проклятая караульная служба. Но мы выдавали желаемое за действительное. Важная база снабжения ждала новых охранников. В специальном соединении, которому мы были приданы, сразу же отдали приказ до наступления утра прибыть к лагерю русских военнопленных, чтобы забрать оттуда партии подневольных рабочих для погрузочно-разгрузочных работ на базе снабжения.

      Когда мы первыми входили в лагерь, то едва могли перевести дух. За металлической трехметровой решетчатой оградой, со сторожевыми вышками, пулеметами и прожекторами, расположенными через равные промежутки, находились тысячи русских, размещенных в убогих бараках. Каждый отдельный барак был окружен колючей проволокой. Все сооружение напоминало медвежью яму, и это впечатление усиливалось огромными кровожадными псами, которых охранники держали на коротких поводках. От всего этого места исходил мерзкий, тошнотворный запах. Он был уже нам знаком после того, как мы впервые столкнулись с колонной военнопленных, которых гнали на погрузку в товарные вагоны.

      Один из лагерных охранников открыл дверь в барак и что-то прокричал. Заключенные потоком хлынули наружу, заваливаясь друг на друга. Резкие слова команды выстроили их в три колонны перед нами. Говоривший по-немецки староста, назначенный охраной, с необычайной грубостью старался изо всех сил навести порядок в рядах. Лагерный охранник отобрал пятьдесят человек, а остальных загнал обратно в барак. Некоторые пытались проскользнуть в рабочий отряд, но те из русских, которых уже отобрали для работы, отгоняли конкурентов, криками призывая старосту барака. Тот дал волю своему гневу на виновных, нанося удары хлыстом направо и налево, с криком и руганью, без тени жалости к соотечественникам.

      Все это в конце концов надоело охраннику, и он ослабил поводок своей рвущейся собаки. Одним прыжком пес пробрался в самую гущу свалки, и в следующий момент мы увидели, как он впился зубами в руку старосты. Лагерный охранник взирал на это с полнейшим равнодушием; он и не подумал отогнать пса. Между тем староста барака отчаянно пытался стряхнуть животное. Он умоляюще смотрел на лагерного охранника. Когда один из избитых русских попытался убежать обратно в бараки, пес выпустил руку старосты, молниеносно бросился за этим человеком и впился зубами в его ягодицы. Новая жертва истошно заорала, но в последнем отчаянном усилии ей удалось дотянуться до двери барака, оставляя клочья штанов и подштанников в зубах собаки. Я никогда в жизни не видел более обескураженного животного. Лагерный охранник разразился оглушительным хохотом. Мы слышали его грубый гогот, даже когда вышли наружу и тронулись в путь с нашими пятьюдесятью живыми скелетами.

      Когда мы покинули это ужасное место, то вздохнули с облегчением. Наши пленники шатались, как пьяные. У многих даже не было шинелей. Их униформа свисала лохмотьями. Они несли с собой все свое имущество: пустые жестяные банки из-под мясных консервов и помятые железные ложки. Лишь у немногих был маленький узелок за спиной, видимо, с запасными обмотками или с помятой флягой для воды, которые они не решались нести открыто, боясь вызвать зависть у других.

      База снабжения представляла собой небольшой ровный участок земли, обнесенный забором, за которым разместились несколько насквозь продуваемых сараев. Она была разделена на три секции: склад боеприпасов, хранилище горючего и продовольственный склад. То и дело прибывали и уезжали грузовики, и работа пленных заключалась в том, чтобы загружать и разгружать их.

      Предполагалось, что мы, караульные, не должны помогать в этом, но очень скоро мы тоже стали работать не покладая рук. Дел было невпроворот; кроме того, во время работы нам было не так холодно.

      Русские были очень слабы. Они едва держались на ногах, не говоря уже о том, чтобы прилагать требовавшиеся от них физические усилия. Четверо с трудом поднимали ящик, что для Францла и меня было детской забавой. Но они, конечно, старались изо всех сил. Каждый стремился угодить. Они соперничали друг с другом, подгоняли друг друга. Потом смотрели с надеждой, заметили ли мы их усердие. Таким образом они надеялись добиться лучшего с собой обращения, а может быть, и получить ломоть хлеба.

      Нам было жаль этих доходяг. Среди них были и почти дети, и бородатые старики, которые годились бы нам в деды. Все без исключения выпрашивали еду или папиросу.

      Они скулили и пресмыкались перед нами, как побитые собаки. И если жалость и отвращение становились невыносимыми и мы давали им что-нибудь, они ползали на коленях и целовали нам руки и бормотали слова благодарности, которыми, должно быть, был богат их словарь, а мы просто стояли как истуканы: не верили своим глазам.

      Это были человеческие существа, в которых уже не оставалось ничего человеческого; это были люди, которые и в самом деле превратились в животных. Нас тошнило, нам это было в высшей степени отвратительно. Однако имели ли мы право осуждать, если нас самих никогда не заставляли променять последние остатки гордости на кусок хлеба?

      Мы поделились с ними своими запасами. Было строжайше запрещено давать еду пленным, но черт с ним! То, что мы им дали, было каплей в море. Почти ежедневно люди умирали от истощения. Выжившие, безразличные ко всем этим смертям, везли на телеге своих умерших в лагерь, чтобы похоронить их там. В землю зарыли, наверное, больше пленных, чем их оставалось в живых.

      Однажды за ящиком боеприпасов мы обнаружили троих мертвых русских с посиневшими лицами. Они замерзли насмерть. Почему-то не успели присоединиться к отправлявшимся обратно в лагерь, и их записали как сбежавших. Да, бывали и убегавшие, но очень-очень мало. Было довольно заманчиво улизнуть во время работы вне лагеря, но не часто находился человек, воспользовавшийся этой возможностью. В подобной ситуации любой из нас ухватился бы за малейший шанс удрать, но русские были людьми другого сорта.

      Бродячих собак вокруг было великое множество, среди них попадались самые необычные виды дворняг; единственное, что их роднило, было то, что все они были невероятно тощими. Для заключенных это не имело значения. Они были голодны, так почему бы не поесть жареной собачатины? Постоянно пытались изловить осторожных животных. Они также просили нас жестами, имитируя лай «гав-гав» и выстрел «пиф-паф», убить для них собаку. Просто взять и застрелить ее! И мы почти всегда это делали. Для нас это был своего рода спорт, а кроме того, этих диких собак развелось огромное количество.

      Когда мы кидали им подстреленную собаку, разыгрывалась тошнотворная сцена. Вопя как сумасшедшие, русские набрасывались на собаку и прямо руками раздирали ее на части, даже если она была еще жива. Внутренности они запихивали себе в карманы – нечто вроде неприкосновенного запаса. Всегда возникали потасовки за то, чтобы урвать кусок побольше. Горелое мясо воняло ужасно; в нем почти не было жира.

      Но они не каждый день жарили собак. За бараками была большая вонючая куча отбросов, и, если нас не было поблизости, они копались в ней и ели, к примеру, гнилой лук, от одного вида которого могло стошнить.

      Однажды во время погрузки продовольствия разбилась пара бутылок водки, и алкоголь просочился на пол грузовика. Русские вскарабкались на него и слизывали жидкость, как коты. На обратном пути в лагерь трое из них свалились мертвецки пьяными.

      Вот когда Францл рассвирепел. Он вдруг стал как ненормальный избивать одного из этих бедняг прикладом ружья, а жалостливое хныканье этого человека только приводило Францла в неистовство. Он рычал от ярости, как огромный дикий кот, и безжалостно наносил удары, пока я не подскочил к нему и не схватил за плечо.

      – Боже Всемогущий, Францл! – крикнул я. – Что это на тебя нашло? Возьми себя в руки. Оставь бедняг в покое! Они протянут ноги и без твоей помощи!

      Но он стряхнул мою руку, ревя, как бык.

      – Я больше этого не вынесу! Не смотри на меня так! Я сойду с ума! У меня крыша едет! Ничего, кроме этих проклятых страданий. Ничего, кроме этих существ, этих пресмыкающихся! Смотри, как они ползают по земле! Слышишь, как они хнычут? Их надо раздавить раз и навсегда, мерзкие твари, просто истребить…

      После этой вспышки он постепенно успокоился, и ненормальный блеск в его глазах погас.

      – Бенно, – пробормотал он, – ты должен понять… Я просто не могу больше этого выносить.

      На обратном пути он всю дорогу молчал. В ту ночь, когда мы ложились спать, он сказал:

      – Мне очень жаль, старик, что так вышло. Я хочу отправиться добровольцем на фронт. Пойдешь со мной?

* * *

      У нас была проверка одежды. Все солдаты специального соединения должны были выстроиться и предъявить свое нижнее белье. Капитан Кребс проводил инспекцию лично, но на этот раз придирок не было. Для проверки была веская причина: у всех у нас были вши и их число увеличивалось с фантастической быстротой.

      Скорость, с которой размножаются эти паразиты, должно быть, является биологическим феноменом. Каждый вечер мы устраивались перед масляной лампой и охотились за незваными маленькими гостями.

      Мы просматривали каждый сантиметр одежды, от рубах до шинелей, и беспощадно давили этих тварей ногтем большого пальца, пока не раздавался щелчок, или же стряхивали их в пылающую печь.

      Старшина приказал нам быть готовыми: нас направляли куда-то утром следующего дня. Рота опять перебрасывалась.

      Ну а как же с нашим бельем? Мы как раз собрали все свое грязное белье, и одна из местных девушек согласилась его постирать. Кто пойдет с бельем? Добровольцев нет. Бросили жребий. Я проиграл. Когда наконец я отправился, было уже темно.

      Я постучал. Нет ответа. Я подождал немного и постучал снова, на этот раз громче. Тогда я услышал скрип кровати. Послышался звук шаркающих босых ног; затем кто-то стал зажигать спичку. Дверь открылась, и я увидел стоявшую за ней женщину, завернувшуюся в одеяло, ее темные волосы свободно ниспадали на плечи.

      – Я пришел насчет стирки, – сказал я.

      Она кивнула, как будто поняла, сказала что-то по-русски и жестом пригласила войти. На столе была зажженная свеча, кровать смята. На стул прыгнул кот, выгнул спину и уставился на меня сверкающими зелеными глазами.

      Белье было готово и прекрасно выглажено. В то время как она одной рукой связывала его в узел, придерживая другой одеяло, я положил на стол принесенную с собой буханку хлеба и добавил к ней несколько рублей. Один из них упал на пол. Я остановился, чтобы поднять его, то же сделала она, и мы столкнулись головой. Я засмеялся; она тоже засмеялась. Но смех застрял у меня в глотке, потому что, когда она выпрямилась, забыла прихватить одеяло, и оно упало. Я увидел ее голые плечи, пышную грудь, крепкие бедра. Острый запах ее волос сводил меня с ума. Я схватил ее за руки, когда она опустила их вниз, чтобы поднять одеяло; я сжал кисти так сильно, что она вскрикнула. Ее большие глаза смотрели умоляюще, полные слез. У нее было молодое лицо с высоко посаженными скулами и правильными чертами. Она что-то прошептала на своем языке – я понятия не имел что.

      – Пойдем, – сказал я, затем почти прокричал: – Пойдем!

      Она смущенно улыбнулась, но страх в ее глазах пропал. Затем она вдруг кивнула и, все еще улыбаясь, повторила слово:

      – Пойдем!

      Глубокой ночью, когда нес белье обратно в лагерь, я чувствовал себя как после трехдневного кутежа.

* * *

      Нашим следующим местом назначения был железнодорожный узел, последняя станция перед линией фронта, на которой боевые подразделения пополняли личный состав и запасы.

      Было что-то умиротворяющее в этой железной дороге, даже несмотря на то что паровозы и вагоны были русскими; она напоминала нам о доме и мирном времени. Но внешность была обманчива. Нам вскоре захотелось находиться подальше от этого места. Дело было в продолжавшихся круглые сутки русских бомбардировках, при том, что не было никаких предупреждений о воздушных налетах. В предупреждениях, правда, не было и смысла, так как и часа не проходило без грохота бомб.

      Мы скоро превратились в сгусток нервов. Постоянно приходилось быть настороже, и наши глаза напряженно всматривались в небо. Раздавался гул самолетов, которых нам не было видно, и мы ожидали града падающих бомб и вздыхали свободно, только когда они падали не слишком близко.

      Мне довелось поработать в качестве оператора на небольшом телефонном узле. Работа сама по себе была довольно занятной. При постоянном общении с офицерами высокого ранга голос скоро приобретает жесткие нотки человека, привыкшего отдавать команды, и вскоре обнаруживаешь, что к тебе обращаются с подлинным уважением. Только если на другом конце провода спрашивают, не я ли майор Эдельвайс или капитан Танненбаум, приходится следить за собой, чтобы тебя не приняли не за того человека.

      Конечно, все фамилии вблизи фронта назывались вымышленные; все до мелочей маскировалось. Но эти меры предосторожности от шпионов, как мы скоро в этом убедились, были обоснованны.

      Град бомб не прекращался ни на один день. На нас пикировало обычно не более трех самолетов, но, как только они улетали, на смену им прибывало новое звено. Конечно, теперь нас защищала зенитная батарея, но она всегда открывала огонь, когда русские самолеты были уже далеко. Мы подозревали, что артиллеристы боялись обнаружить свои позиции, – они сами не хотели подвергнуться бомбежке, – но их идиотская стрельба в промежутках между налетами совершенно выводила нас из себя.

      Только однажды появился наш истребитель, и это был неуклюжий маленький итальянец. Русские не отличались быстротой, но они в любой момент могли доставить неприятности этой старой развалине. Конечно, вполне могло быть, что ее пилот не горел желанием схватиться с русскими, но он вдруг оказался на одной трассе с ними и тогда показал им все, на что был способен. Один из русских самолетов окутался дымом и, объятый пламенем, полетел вниз, но когда итальянец занялся вторым русским самолетом, то получил такой же отпор, какой перед этим дал сам. Теперь уже он задымился и штопором ушел вниз. Финиш. На этом наши летные ресурсы на данное время были исчерпаны. Все, что у нас оставалось, это никчемные зенитки.

      Я делил комнату с Францлом. Его кровать была у стены, напротив окна. Неожиданно среди ночи послышался знакомый гул. Прежде чем я успел предупредить Францла, разверзся ад. От взрывов стоял такой грохот, что я засунул голову под одеяло и закрыл руками уши. С чудовищным треском вылетело наше окно, двери вырвало и подняло в воздух, и вниз полетели большие куски потолка. Я соскочил с кровати, меня шатало. Фрацл все еще лежал на месте, прижавшись к стене. Затем я услышал, как он ругается в своей обычной манере. Слава богу, он был жив!

      Жужжа своим фонарем с ручным генератором, я посветил. В стене над ним была дыра величиной с голову ребенка. Францл повернулся ко мне белый как полотно. Прямо по его взъерошенной шевелюре пролегла прямая борозда, сделанная осколком бомбы, который начисто сбрил в этом месте волосы так, что осталась красная полоса на голом скальпе.

      Он сидел на краю кровати, обхватив голову руками.

      – Господи, – сказал он, – как же мне страшно!

      Я вполне этому верил.

* * *

      Две ночи спустя нас неожиданно подняли с постели.

      – Построение на станции!

      Нужно было максимально быстро разгрузить поезд с боеприпасами. Длинная колонна грузовиков стояла наготове. Все наше спецсоединение, независимо от звания, было подключено к этой работе. Хотя на термометре было ниже нуля, мы все взмокли. Мы таскали боеприпасы, как лунатики. Почти не произносили ни слова. Если бы русские застигли нас в этот момент, то спаси Господи наши души! Мы рыскали вокруг в поисках укрытия на этот случай. Ковак нашел бетонный блиндаж, достаточно большой, чтобы укрыться нам всем.

      От этих снарядов у нас уже дрожали ноги. Мы сновали взад и вперед – от поезда к грузовику, от грузовика к поезду, – а рядом шумел капитан Кребс, следивший, чтобы не было остановок, сыпавший указаниями, ругавшийся. Он был единственный, кто сам палец о палец не ударил.

      Затем неожиданно появились русские. Мы слышали над головой гудение самолетов, выискивающих цель. На дальнем конце города были видны огненные вспышки, за которыми последовали два взрыва. Гул стих, и мы опять продолжили работать, как рабы, и один за другим машины с грузом отправлялись в сторону фронта.

      Через час самолеты противника вернулись, сбросил новые бомбы на другом конце города.

      – Какого черта им нужно? – спросил озабоченно Пилле.

      – Заткни пасть! Они выследят нас довольно скоро!

      Мы становились все более нервными.

      Русские продолжали кружиться над головой. В течение нескольких минут нервы были натянуты до предела. Неужели они нас обнаружат? Затем неожиданно совсем близко мы увидели две красные вспышки: осветительные ракеты запускались таким образом, что пересекались по диагонали над нашей головой. Еще больше огней опускалось вниз с другой стороны – еще незагруженные машины оказались как раз между ними! Францл был в ярости.

      – Мерзавцы! – крикнул он. – У них, должно быть, есть тут шпионы!

      – Быстро в укрытие! – заорал Ковак. – Огненная завеса возникнет в любой момент!

      Мы побежали в убежище, не сразу его нашли в темноте, запаниковали и лишь потом, наконец, протиснулись вниз. Но ничего не произошло.

      Самолеты продолжали кружить. Казалось, что их стало больше. А затем начался настоящий ад: сотрясающие землю взрывы, лязг летящего металла, действующий на нервы звук раскалывающихся бревен. Мы жались друг к другу и наклоняли голову.

      Заговорили зенитки. Сквозь грохот взрывающихся бомб мы уловили звук заградительного огня зениток высоко в небе. В нос нам ударил неприятный запах гари. Вся местность была в огне. Некоторые бомбардировщики теперь летели совсем низко, их пропеллеры жужжали, как сирены.

      Следующий взрыв заставил вздрогнуть саму землю под нашими ногами. Боеприпасы! Металлические осколки со свистом пролетали над нашей головой. Балки и обломки каменной кладки летали вокруг. Казалось, земля вокруг нас раскололась.

      Когда наконец наступило временное затишье, мы подняли голову. Железнодорожная станция обрушилась, как карточный домик. Весь район был в сплошном дыму и огне. Поезд с боеприпасами разлетелся на мелкие кусочки. На месте склада горючего теперь была гигантская воронка.

      Затем все представление повторилось снова, глухой гул бомбардировщиков заглушался грохотом взрывов, и новая волна атакующих самолетов сровняла с землей все, что избежало разрушений при первом налете.

      Когда наконец все кончилось, мы выползли из своего укрытия. В ушах ощущалась давящая боль. Где же все остальные? Один за другим они выползали из своих укрытий. Но многих недосчитались. Мы стали искать. Нашли много раненых и убитых. Затем мы наткнулись на воронку, достаточно большую, чтобы вместить с десяток человек. В ней была сплошная масса окровавленной одежды и разорванных человеческих тел. Некоторые все еще стонали. Это было так ужасно, что меня стало тошнить. Так вот оно какое, истинное лицо войны! Рота потеряла девятнадцать человек убитыми, и еще больше было тяжело ранено в ту ночь.

* * *

      Капитан Кребс был подавлен. Он хотел отдать нам в своей манере отрывисто-грубые распоряжения, но мог выдавать из себя лишь лязганье зубов. Создавалось впечатление, что он пал духом. У меня было тяжело на душе, так же как у всех остальных, но Кребс был настолько морально разбит, что один его вид избавил меня от такого настроения. Каким-то образом вымученный тон его голоса придал мне уверенности в себе.

      В целом та проклятая жизнь, которую мы вели, начинала мне надоедать. Я должен был избавиться от нее. Вряд ли на фронте было хуже – там, по крайней мере, можно было давать отпор. Когда убиваешь других, возможно, притупляется боязнь того, что убьют тебя.

      Я уже обсудил с Францлом идею попросить перевода на фронт. Теперь мы были готовы уже все вместе обратиться с такой просьбой – Пилле, Шейх, Вилли и я. Когда Ковак сказал, что пошел бы с нами, мы от радости обнимали его. Во всяком случае, принять такое решение было вовсе не трудно: поступили распоряжения о переброске молодых солдат на фронт.

      Мы искали новые квартиры. Между тем я продолжал выполнять свои обязанности на телефонном узле. Два дня спустя две бомбы упали на улицу прямо рядом с узлом. Я инстинктивно бросился на пол. Оконное стекло пролетело над моей головой, и вся оконная рама с грохотом обрушилась на мою спину. По массивному коммутатору пошли трещины. Я выбрался из-под обломков на улицу.

      Две лошади лежали рядом с перевернутой повозкой; одно из животных было мертво; другое издавало пронзительный вопль так, как только может кричать умирающая лошадь. Поодаль лежал украинец в последней предсмертной агонии; у него было все распорото от живота до подбородка. Его согнутые руки придерживали вывалившиеся наружу подрагивающие кишки, как будто он хотел запихнуть их обратно. Его дыхание было прерывистым, а кровавая пена выступила на зубах. Глаза были широко открыты, бегали из стороны в сторону, беспрестанно, как будто он следил за часовым маятником.

      Францл взорвался, когда увидел пьяных русских военнопленных. Теперь была моя очередь срываться. Мы были готовы расстреливать, медленно, но верно – одного за другим. Черт с ним, если придется умереть, во всяком случае, мы хотели идти воевать! Да, мы пойдем на фронт и будем сражаться за нашу жизнь. Может быть, сами становясь убийцами, мы не дадим убить себя.

* * *

      Я пришел с докладом к капитану Кребсу.

      – А, это вы, – сказал он. – Я как раз собирался за вами послать. Ваша просьба удовлетворена. Завтра вас переведут в действующую часть. Вас и других.

Далее>> Первые бои пехотинца Бенно Цизера