История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Первые бои пехотинца Бенно Цизера

Пилле так сильно стучал зубами, что Шейх сказал, чтобы он был осторожнее, иначе сломает себе челюсть. Мы все мелко тряслись. Чтобы как-то оживить наши обледенелые конечности, мы топали ногами по полу грузовика, пока совсем не выдохлись. Дизельный мотор нашего грузового «мерседеса» продолжал урчать. Мы завидовали сидевшему впереди водителю, которого защищала от холода кабина грузовика. Мы выпускали пар изо рта, извергая проклятия по поводу чудовищного холода.

      Так было с нами в марте. Уже должна бы быть весна, но вместо этого снова началась зима; безжалостная, жестокая зима, такая холодная, что все превращалось в хрупкий лед. Синевато-белый снег хрустел, как стекло, под ногами. Закутанные с ног до головы, мы ехали в открытых грузовиках. Чтобы согреться, мы принялись мутузить друг друга, устроив свалку. Но все без толку. Мы дрожали все так же и едва могли говорить, потому что губы задубели от мороза. Мы не отрывали руки в перчатках от носов, которые болели при каждом вдохе.

      В тот вечер в первый раз мы услышали громыхание фронта, и сразу же от страха перед этим диким монстром у нас мурашки пошли по коже и натянулись все нервы. Теперь мороз был у нас не только снаружи, но и внутри. Унылое свинцовое небо в сплошной облачности было холодным, однообразным, совершенно безжалостным. Куда ни глянешь, повсюду один только снег – бесконечное снежное пространство.

      Мы достигли участка лесистой местности и миновали сожженную бревенчатую избу. Рядом с развалинами стояло голое, черное, обуглившееся дерево, а с дерева – как не по сезону выросшие гигантские фрукты – свешивались три тела, совершенно голых, замерзших до твердости камня. Подбородки прижаты к неестественно длинным шеям. Тела болтались на веревках, покачиваясь от ветра. Одно из них принадлежало женщине. Ледяной ветер играл ее льняного цвета волосами, которые доставали до бедер и закрывали груди. Она болталась, привязанная за крепкий сук, нависший над дорогой. Ужаснувшись, мы глядели на посиневшие ноги, и у нас сжималось горло. Мне пришлось наклонить голову, чтобы не задеть эти ноги.

      К вечеру мы вышли к частично разрушенной небольшой деревушке, но в ней нашлось несколько неповрежденных домов, в которых вполне можно было стать на постой. Повсюду были багажные вагоны и сани, и несколько наших солдат в меховых шинелях выполняли обязанности караульных.

      Мы попрыгали вниз, одеревеневшие и неуклюжие. Подошел лейтенант, и наш непосредственный начальник, жилистый, маленький сержант, отдал рапорт. Лейтенант бросил на нас мимолетный взгляд.

немец

      – Значит, вы – новенькие. Идите туда, к той группе домов. Доложите унтер-офицеру. Он разместит вас где-нибудь вместе с другими. И не теряя времени ложитесь спать! Мы выходим на позиции на рассвете.

      Предназначенная нам изба была заполнена, и в ней пахло потом и чаем из мяты. Спертый воздух был таким тяжелым, хоть режь ножом, но, по крайней мере, было тепло, даже до тошноты тепло. Не было и следа бывших владельцев: либо они сбежали, либо были убиты.

      Мы нашли себе место в числе последних и сгрудились на полу; негде было вытянуться. Другие едва обратили на нас внимание. На ужин была пара толстых бутербродов с сосисками, которые остались от нашего походного пайка, и кружка горячего чая. Чай имел вкус мяты и бог знает чего еще.

      На улице была кромешная тьма, но за линией фронта все время виднелись всполохи света, как во время грандиозного фейерверка. Грохот не прекращался, оконные стекла все время подрагивали, а пламя наших коптящих свечей тревожно мерцало.

      Я начал страстно желать наступления утра, с дьявольской заварухой впереди, а также с моей собственной смертельной усталостью. Прижав лоб к поджатым ногам, я изо всех сил старался задремать, но бесполезно: мне нужно было вытянуться. Даже старина Францл был неспокоен. Очевидно, Пилле прекратил попытки заснуть, как бесполезное занятие; он был поглощен разговором с Вилли, который они вели шепотом. Большинство остальных ребят крепко спали, некоторые в самых неудобных позах. Было видно, что эти фронтовики-ветераны бывали и в худших условиях. Но теперь мы присоединились к ним, мы были среди тех, которых по возвращении домой назовут «наши герои».

      Поэтому мы собирались стать героями. Притягательное слово, даже чарующее. Мы берем штурмом город, а через несколько часов весь мир узнает обо всем этом, а по возвращении домой мои родные и близкие будут говорить: «Наш Бенно был там, он был в этом снегу». А если я получу награду, все будут благоговейно перешептываться: «Видишь того парня там? Вот это настоящий мужчина». А если мне доведется умереть, это будет славная смерть: смерть героя на поле брани.

      Кроме того, человек не может жить вечно, и ни один настоящий мужчина не умирает в постели. Взять некролог – с честью почил… Ну и пусть, мои родители смогут с полным правом говорить: «пожертвовали сыном» во имя Отечества.

      Я знал, что во всем этом не было и слова правды. Мои родители будут убиты горем, а вовсе не горды мной. А как же с этой смертью героя и так далее? Я вспомнил сержанта Вюрма и того повара из Гамбурга, лежащих на дороге, и ту жуткую груду тел в укрытии всего несколько часов назад: их пришлось по кускам собирать лопатой для того, чтобы похоронить. И что по поводу тех трех повешенных? То, как они раскачивались на своих веревках, светлые волосы девушки над ее обнаженным телом и эти синеватые ноги… Боже Всемогущий, почему мы все должны стать героями? Но тут у нас нет выбора. Большинство из нас были уверены, что их убьют. Но когоиз нас? Может быть, того темноволосого солдата регулярной армии, который во сне чешет свой нос, или того хрюкающего парня с вытянутой, как пуля, головой, с четырехдневной щетиной на лице, или того лопоухого сержанта? Может быть, им окажется рыжеволосый Вилли? Или даже я сам? Но кто, кто, кто?

      Хватит, сказал я себе, хватит этих мучительных раздумий. Как там говорит в такие минуты Шейх? «Если воняет, приятель, зажми свой чертов нос!»

      Вот он сидит на корточках, негодник, и, несмотря ни на что, сладко спит. Его шапка сползла на нос, а пальцы сплетены на манер пряжки на его внушительном животе. Один из соседей повернулся и толкнул его. Шейх что-то сердито проворчал и ткнул парня, но старослужащий продолжал себе храпеть, хотя и сменил позу. Затем Шейх сел прямо, как болт, моргая, и зевнул до слез в глазах. Кивнув в направлении линии фронта, он посмотрел на меня многозначительно и сказал:

      – Что за адский грохот!

      Только теперь я заметил, что шуметь там стало гораздо сильнее. Грохот теперь стал непрерывным. От взрывов более тяжелых снарядов наши свечи подрагивали, как будто они тоже боялись.

      – Ночная атака, – сказал человек с забинтованной головой, бинты на которой уже стали грязными.

      Шейх наклонился вперед.

      – Как это далеко отсюда? – спросил он шепотом.

      – Ну, я думаю, километра два с половиной, – ответил тот, растягивая слова. – Но если эти ребята прорвались, мы с таким же успехом можем занять позиции прямо здесь.

      Пилле обернулся.

      – А что это вообще за подразделение? – поинтересовался он.

      Тот человек устроился поудобнее. Он не спеша достал короткую трубку с порядком искусанным мундштуком.

      – Что за подразделение? Веришь ли: это база моторизованного полка. Мы из третьего батальона. – Он сделал паузу. – Полагаю, у тебя возникнет вопрос: а где же чертовы грузовики? Так вот, их уже нет. Русские все их уничтожили. У нас теперь только сани с лошадьми. Вообще-то нам они и нравятся больше.

      У него была такая же медленная манера говорить, как у Ковака.

      Пилле указал большим пальцем на окно:

      – А как там вообще на самом деле? Всегда вот так?

      Человек с повязкой отрывисто хохотнул и оглядел нас одного за другим:

      – Вы, парни, никогда раньше не были на фронте? Ну, все, что я могу сказать: вы чертовски хорошо проведете время. – Он задумчиво уставился на свою маленькую трубку и продолжал: – Нет, совсем не нужно поддаваться панике. Вы скоро к этому привыкнете. И совсем не так все ужасно, как нам кажется отсюда.

      Худой, с глазами навыкате фельдфебель, обросший бородой, приподнялся и наклонился, опираясь на свои длинные, костлявые руки.

      – Что ты несешь, дурак? Не так плохо? Никогда не знал, что ты дурень. Послушайте его – не так плохо! Что ж ты ему не скажешь, почему у тебя эта тряпка на черепе? – И когда его оппонент ничего не ответил, он продолжал: – Очень хорошо, тогда давай я скажу. Это было прямое попадание. Кортен там отделался царапиной, но пятерых человек из нашей роты как не бывало. Олке был в их числе, ветеран. Всегда говорил, что в него никогда не попадут. Имел право так говорить – у него осталась старая мать, за которой некому ухаживать.

      – Ты закончил, Зандер? – проворчал человек с повязкой.

      Но лупоглазый продолжал говорить:

      – Прошлым летом мы громили русских в пух и прах, почти играючи. Потом пришли холода и снег, где они в своей стихии. Теперь уже они атакуют, а мы барахтаемся тут в сугробах целый день и стонем от жестокого холода. Мы маемся так уже месяцами. Мы несем потери за потерями. Слышите этот шум? Ночные атаки – в этом русские спецы. Но говорю вам, это как бой с тенью, и, прежде чем ты это осознаешь, нож уже будет у тебя между ребер. А потом, их танки…

      Кортен хотел сказать, но Зандер негодующе покачал головой и повысил голос:

      – Вы когда-нибудь видели танк с советской звездой в движении? Если нет, то вам будет на что посмотреть! А когда услышите лязг их гусениц и броситесь в снег, то вспомните меня. И вспомните также этого сопляка тут, который говорит, что на фронте не так уж плохо. Вы не сможете отделаться от мысли, что этот монстр движется прямо на вас. Он ползет вперед очень медленно, проходя всего какой-нибудь метр в секунду, но идет прямо на вас, и с этим ничего не поделаешь. Ваша винтовка бесполезна – вы можете с таким же успехом плюнуть на свою ладонь. Кроме того, и в голову не приходит стрелять. Вы просто замираете, как мышь, хотя чувствуете себя так, будто кричите от ужаса. Боитесь и пальцем пошевелить, чтобы не разозлить зверя. Вы себе говорите, может быть, вам повезет, может быть, он вас не заметит, может быть, его внимание отвлечено на что-нибудь еще. Но затем возникает новая мысль, что вдруг удача отвернулась от вас и он ползет прямо на ваш окоп, и вы уже ни живы ни мертвы. Вот когда вам нужны нервы, такие крепкие, как стальные тросы. Я видел, как Хансман из девятой роты попал под гусеницы Т-34. Он вырыл себе недостаточно глубокий окоп – смертельно устал, чтобы копать. Танк слегка отвернул от своего курса, ровно настолько, чтобы снять слой земли, и утюжил его вдоль и поперек. В следующую минуту человека сровняло с землей.

      Окно слегка вздрогнуло. В неожиданно воцарившейся тишине Кортен, парень с перевязанной головой, попыхивал трубкой. Затем он спросил:

      – Вы, ребята, откуда?

      – База снабжения, арьергард.

      – Вас перевели?

      Пилле в замешательстве глотнул воздух.

      – Мы попросили, чтобы нас перевели, – сказал он наконец.

      Эта реплика заставила Зандера оживиться:

      – Что я слышу? Вы попросились сюда? Господи Иисусе, я умру от смеха! – Он грубо и цинично хрипло захохотал, нервно поглаживая свою поросль на лице. – Значит, вы из этих ярых идеалистов? Хотите умереть за Отечество, в этом ваша идея? Или же вы хотите снискать себе лавры? Может быть, играете в героев? Как будет смотреться Железный крест 2-го класса? Милая маленькая орденская лента! Или, может быть, вам хочется Железный крест 1-го класса? Разве вашим папашам не будет приятно! Будьте спокойны, вы его получите… Я это гарантирую…

      Зандер наклонился вперед, от чего отвернулась левая половина его кителя, и только теперь мы увидели несколько наград над левым нагрудным карманом, Железный крест 1-го класса посредине. Зандер снял орден и, презрительно скривив губы, бросил Пилле на колени.

      – А вот и крест, – сказал он. – Ты можешь поносить его в свой черед.

      В замешательстве мы взглянули сначала на Зандера, а затем на Пилле. Пилле сидел как истукан, изумленно глядя на орден, как будто он был чем-то потусторонним. Боже Всемогущий, что же за человек этот Зандер? Затем Ковак взял крест и бросил его обратно Зандеру.

      – Будь осторожней, ты, лупоглазый святой, – проворчал он своим утробным голосом. – Отстань от этих ребят. Они самые лучшие, поверь мне. Смотри не обожгись на этом…

      Но Зандер только усмехнулся и лег на место.

      Тут в разговор вмешался лопоухий сержант из другого конца комнаты:

      – Самое время вам, тупые ублюдки, заткнуться! Ваше брюзжание действует людям на нервы. Какого черта вы все не ложитесь спать?

      Мы снова повалились на пол. Шейх громко рыгнул. Францл вытянулся и захрапел. Гром тяжелых орудий не был далеким. Я чувствовал, как дрожит пол. На мгновение Зандер опять сел и окинул нас внимательным хмурым взглядом. Затем кто-то задул последнюю свечу.

* * *

      Вдруг я почувствовал, что что-то не так: стало тише. Отдаленный грохот стих, оконные стекла больше не дрожали. Раздавались только отдельные взрывы. Я посмотрел на часы. Было три часа. Я должен бы был крепко спать.

      Кто-то открыл дверь. Ворвался свежий воздух, пронизывающий, как нож. Появилась закутанная с ног до головы фигура человека с автоматом, который крикнул:

      – Всем немедленно построиться!

      Это не прозвучало как грубое «Подъем!» из уст старшины в казармах; это прозвучало скорее как приглашение служанки, сообщавшей, что обедать подано. Все равно все сразу вскочили, надевая шинели и обмундирование. Полные патронные сумки тянули вниз, как куски свинца…

      Ледяной ветер сдул весь сон с наших глаз. Мы построились в колонны по трое. Прозвучали резкие команды:

      – Направо! Вольно, быстрым шагом марш!

      Ночь была хоть глаз выколи. Пронизывающий ветер проникал до самых костей. Мы подняли воротники. Никто не произносил ни слова. Единственными звуками были хруст снега и металлический звук от штыков, задевающих за саперные лопатки. Затем по колонне шепотом передали весть: «Они прорвались!» В воздухе висела ощутимая угроза.

      Впереди в небо постоянно взмывали белые вспышки, они мерцали, как горящие звезды над головой. Пулемет застучал короткой очередью. Раздавались отдельные винтовочные выстрелы.

      Мы шагали до самых этих вспышек, затем повернули и растянулись вереницей вдоль края леса. По колонне пронеслась команда: «Окапывайся!»

      Один из бывалых солдат показал нам, какой глубины должен быть окоп.

      – Снег накидывайте так, чтобы образовался вал, – сказал он.

      Невозможно было окопаться как следует: промерзшая земля была слишком твердой. Я копал поочередно с Францлом: один копает, другой – на страже, винтовка на изготовку. Вскоре с фронта нас защищала невысокая стена из твердого снега. Не было никаких признаков хотя бы одного русского, но мы вовсе и не горели желанием получить боевое крещение:

      Отдельные выстрелы прекратились, но вспышки продолжали появляться без остановки. Ракеты пускали из короткоствольных сигнальных пистолетов. Глухой ноющий звук, и ослепительный огонь с шипением взмывает в небо, замирает на мгновение на максимальной высоте и опять, медленно угасая, опускается на землю. Все пространство перед нами было засыпано светом. Блуждающие тени напоминали загробный мир. Снова и снова мне казалось, что вижу какое-то движение, отмечаю какие-то смутные очертания, но всегда это оказывалось пнем или кустом. Все очертания были так нереальны, будто из причудливого, пугающего сна.

      Прошло несколько часов. На востоке начинало светать. Утомленные длительным вглядыванием в темноту, мы обнаружили, что наше внимание постепенно ослабевает. Поэтому я не на шутку испугался, когда кто-то стал приближаться к нам сбоку.

      – Хальт! – крикнул я и моментально вскинул винтовку. – Кто идет?

      – Эй! – крикнул кто-то высокий. – Не стреляй!

      Это был унтер-офицер, настоящий гигант, с огромными густыми бровями и аккуратно подстриженными усами.

      – Ты из новобранцев, которые прибыли прошлой ночью?

      – Так точно! – Мой ответ прозвучал излишне по-военному отрывисто в данной ситуации – мы уже не были на учебном плацу.

      Гигант усмехнулся:

      – Успокойся! Пойдем, у меня есть для тебя работа на командном наблюдательном пункте.

      Мы прихватили с собой Ковака, Вилли, Пилле и Шейха. Нас уже поджидала группа солдат регулярной армии. Среди них я узнал Зандера. Подошел офицер и сказал, что сержант Фогт покажет нам дорогу. Нам велели двигаться с предельной осторожностью: никто не знал точного расположения русских позиций.

      Мы пробирались с осторожностью индейцев с гигантом Фогтом впереди. Фронт вновь оживился. Вражеская артиллерия открыла шквальный огонь по местности. Заговорила пара пулеметов. День обещал быть солнечным и ясным.

      – Летная погода, – сказал кто-то с отвращением.

      Нам пришлось пройти мимо батареи гаубиц, которую обслуживали артиллеристы-хорваты. Они радостно помахали нам руками и неожиданно устроили салют над нашей головой. От грохота орудий нас охватил благоговейный страх; мы закрыли кулаками уши и открыли рты. Потом мы ругали этих хорватов на чем свет стоит, а они корчились от смеха.

      Спустя несколько секунд на нас неожиданно с воем полетело что-то тяжелое. Мы молнией бросились в снег. Снаряд упал за нами, и его целью явно были эти пушкари. Мы, новички, единственные попытались укрыться. Все прочие, как видно, бывалые фронтовики, остались невозмутимыми. Зандер был полон презрения.

      – В чем дело? Утренняя молитва? – произнес он, растягивая слова.

      Но огромный Фогт улыбнулся нам.

      – То, что над нами с воем пролетело, не представляет опасности, – сказал он спокойно. – Такой снаряд всегда падает точно за нашими позициями.

      После небольшой паузы все повторилось вновь. На этот раз я остался на ногах, но мне пришлось собрать в кулак всю силу воли, а Вилли нырнул в снег. Взрыв шрапнели пришелся как раз поблизости от хорватской батареи. Эти ребята как раз занимали новую позицию, когда взрывом третьего снаряда убило двоих из них. Теперь уже все подразделение удирало со всех ног. Следующий снаряд угодил прямо в центр позиции, которую они занимали.

      Несколько немецких истребителей летали над нами. Потом мы также увидели несколько русских самолетов.

      – Это истребители «Рата» , – сообщил нам высокий унтер.

      Как раз в это время появился «Мессершмит».

      – Почему же они не стреляют друг в друга? – удивился Пилле.

      – Это твой ход мыслей, – сказал Фогт, притоптывая. – Но русский рад, что ему не докучают, а наши истребители не ввязываются в соревнование по мертвым петлям с «Ратами». Наши самолеты быстрее, но «Раты» чертовски маневренны.

      «Раты» оставили нас в покое. Очевидно, у них на примете была более выгодная цель.

      Ниже по склону мы увидели несколько небольших домов, почти неповрежденных. Фогт велел нам подождать, а сам исчез в доме с вывеской десятой роты на двери.

      – Давайте все в дом!

      Мы один за другим вошли. В комнате было около двадцати солдат регулярной армии, сидевших на корточках или лежавших на полу, одни чистили свои винтовки или играли в карты, другие дремали. На жестком остове кровати сидел худощавый, коротко стриженный человек лет тридцати пяти, в сером свитере. Длинное лицо с выдающимся подбородком дополняло пенсне. Это был наш новый командир, и Фогт называл его господин обер-лейтенант.

      Худощавый обвел нас критическим взглядом. Мы стояли по стойке «смирно» и громко и быстро называли свои фамилии, но, казалось, не производили благоприятного впечатления. Не поднимаясь с кровати, он отрывисто произнес:

      – Если вы не против, я бы хотел видеть вас более энергичными. Вы вошли сюда так, словно вы уже усталые ветераны, а сами пока еще ни черта не сделали. Вы поймете, что здесь все по-другому. Кстати, как давно вы на службе?

      Это уже было слишком. Едва сдерживая гнев, я сказал:

      – Мы шесть месяцев служили в части снабжения. Затем вызвались добровольцами на фронт.

      – Добровольцами, говоришь? – Тон его голоса несколько смягчился. – В таком случае вам нет нужды объяснять, что здесь происходит. Судьба Германии зависит от таких частей, как эта! Мы не задаем вопроса, что с нами случится. Это дело всей нации! – Вероятно, он хотел сказать что-то еще, но вместо этого вздохнул и пристально посмотрел на нас. – Так, значит, вы добровольцы? – резюмировал он.

      – Так точно, добровольцы, господин обер-лейтенант.

      – Похвально. Тогда мне не о чем больше говорить. Надеюсь, мы с вами хорошо поладим. Скажу сразу: я не потерплю расхлябанности… Ну ладно, Зандер и вы трое пока останетесь здесь, будете в первом взводе. Зандер проинструктирует вас обо всем. Следующие четверо доложитесь в соседнем доме сержанту Хегельбергу. Остальные – в третий взвод. Разведи людей, Фогт, и возьми под команду роту, как и прежде.

      Я рискнул обратиться с просьбой:

      – Господин обер-лейтенант, а нельзя ли нам шестерым остаться вместе, потому что…

      – Что такое, молокосос? – гневно прокричал худощавый лейтенант. – Особые привилегии, так рано? Считай, тебе повезло, что вы в одной роте. Ни слова больше! Теперь убирайся!

      Францл и Ковак остались со мной; Пилле и Шейх оказались во втором взводе; Вилли – в третьем. Я поймал устремленный на меня тревожный взгляд Вилли и пожал плечами. На данный момент с этим ничего нельзя было поделать.

      Худощавый лейтенант спросил, умею ли я обращаться с пулеметом.

      – Так точно, – ответил я.

      – Тогда иди и смени солдата на зенитном пулемете вон там!

      Я пошел заступать на это чертово дежурство. Старослужащий обрадовался, как Петрушка на ярмарке, когда увидел меня:

      – Смена? Здорово! Теперь у меня есть время поспать. Но кто ты, черт возьми? Никогда тебя раньше не видел.

      Я сказал ему, кто я и что мы из только что прибывшего пополнения.

      – Пополнение? Это как раз то, что нам нужно. Моя фамилия Броденфельд. Тебя направил сюда старик?

      – Да. У него довольно скверный характер, не правда ли?

      Броденфельд засмеялся, не раздвигая губ:

      – Полагаю, ему не понадобилось много времени на то, чтобы устроить вам головомойку. Он всегда это делает с новичками. Он суров, старина Велти. Никто не в состоянии ему противиться.

      Броденфельд вглядывался в небо.

      – С другой стороны, – сказал он, – лейтенант чертовски приятный мужик. Он наш командир роты. Не подводи его, тогда получишь то, что хочешь. Я пошел. Смотри в оба: русские, не сомневаюсь, появятся с минуты на минуту.

      Без особого энтузиазма я проверил пулемет. Он был приспособлен под зенитные прицелы и установлен на треноге. Давно я не брал в руки такой пулемет. У этого был барабан вместо ленты. Я проверил материальную часть и прицельный механизм. Я все беспокоился, что вот-вот появятся русские.

      Но час проходил за часом, а русских самолетов не было видно. Целая эскадрилья пикирующих бомбардировщиков «Штука» поблескивала высоко в небе. Бомбу за бомбой сбрасывали они на своем пути на позиции противника. «Мессершмиты» и «Хейнкели» с воем проносились над нами. Это был великий день для люфтваффе, но русские, похоже, не желали рисковать и не показывались.

      Несмотря на солнце, которое уже достигло зенита, я чувствовал жуткий холод, так что все время бегал по кругу и притоптывал ногами. Пора бы уже, подумал я, кому-нибудь меня сменить. Я надеялся, что старик не забыл обо мне. Кроме того, я стал чувствовать голод.

      Тут я услышал гул самолета. Еще одна эскадрилья «Юнкерсов»? Черт возьми, кажется, это русские. Довольно много истребителей. Неуклюжие самолеты все время сбивались в кучу, как будто они там развлекались. Может, задать им жару? Лучше нет – им это не покажется забавным. В конце концов, нас, похоже, они не выбрали своей целью.

      Но когда они оказались почти над нами, один из самолетов отделился от остальных, заложил вираж и круто спикировал, открывая огонь из всех стволов прямо по нашим домам. Я задрожал от страха и возбуждения. Промелькнула мысль залезть в укрытие, когда где-то рядом заговорила зенитка. Значит, я был не один, мелькнула обнадеживающая мысль. Все еще нервничая, я снял оружие с предохранителя и выбрал цель.

      Истребитель круто взмыл, затем заложил вираж и во второй раз ринулся на нас. На этот раз он выделил меня, его пропеллеры жужжали, как злой гигантский шершень. Мне был виден огонь из его стволов – и в следующее мгновение послышался свист и дождем посыпались пули, с глухим стуком падавшие вокруг меня. Он меня не задел? Мои колени дрожали. Вот он в перекрестье моего прицела – жать на гашетку! сейчас!

      У пулемета была ужасная отдача, но, когда пули были выпущены, я забыл про свои страхи и боль в плече. Теперь у меня была только одна мысль: уничтожить это извергающее огонь насекомое. Я прилип к вздрагивающему пулемету и отстреливался от проклятого самолета, как только умел.

      Потом оружие вдруг заклинило – или нет? Нет, магазин был пуст. Вражеский самолет пролетел, почти задевая мою голову, и исчез за склоном. И как будто он оставлял за собой слабый шлейф дыма.

      Ну вот этот кошмар остался позади, и я глубоко вздохнул. Мои колени вдруг стали мокрыми. В конце концов, это не шутки. По крайней мере, я выдержал. Может быть, самолет рухнул дальше, вне поля зрения? Все же я показал здешним парням, что могу защищать свою территорию. Они, должно быть, наблюдали из окон, и я представил себе, как они меня поздравляют.

      Затем ко мне пришел еще один парень, сгорбленный, как старик.

      – Можешь идти, – кратко сказал он. – Я твой сменщик.

      Я был удивлен, что он никак не отозвался о моей стрельбе, и сказал как можно небрежнее:

      – Думаю, что подбил его. Он дымил…

      Парень сначала ничего не ответил. Наконец он недовольно проворчал:

      – Какого черта ты оставил пустым магазин? Думаешь, эта чертова штуковина заряжается сама?

      Я возвращался на квартиру сильно уязвленным. Францл сказал мне, что, когда я вел огонь, он был единственным, кто обратил на это внимание.

      – Ах да, был еще один парень. Он все это время спал, но когда этот русский осыпал градом пуль крышу, в результате кусок штукатурки попал ему на лицо. Из-за этого он проснулся. Он видел тебя из окна и сказал, что выглядело бы чертовски более эффектно, если бы у тебя была пулеметная лента, потому что в этих жалких барабанах недостаточно патронов.

      Я думал, что вел себя геройски. Теперь до меня дошло, что я опростоволосился.

* * *

      – А вот и мы…

      Кто-то стоял в проходе, притоптывая, чтобы стряхнуть снег с сапог. Сначала я увидел сапоги, потом всю в снегу шинель, а затем уже лицо под офицерской шапкой – и вскочил, как от электрошока:

      – Господин лейтенант!

      Он посмотрел на меня и Францла:

      – Боже мой это… глазам не верю! Честное слово! Как же вас сюда занесло? Пожмем же друг другу руки, ах вы, негодники!

      Это был Штрауб, лейтенант Штрауб, который был нашим офицером еще там, в тренировочном лагере.

      – Господин лейтенант, – сказал я. – Гален, Юнглинг и Шольц тоже здесь. К сожалению, их определили в разные взводы. Нельзя ли сделать так, чтобы все мы оказались в вашем взводе?

      – Полагаю, мы скоро это уладим! Подумать только – пять мушкетеров! Как вам только это удалось?

      Мы пошли в другой дом, частично поврежденный, но пустой, так что мы могли спокойно поговорить. Францл помчался за остальными. Это было великое воссоединение. Штрауб сказал нам, что переведен в эту роту с большим числом только что прошедших обучение новобранцев из нашей прежней части, но многие из них уже убиты в бою. В свою очередь мы рассказали ему, что с нами произошло. Штрауб то и дело вклинивался в разговор своими репликами; большую часть нашего рассказа он выслушал с огромным интересом.

      Когда мы говорили о страданиях русских пленных, он сказал:

      – Многие вещи невозможно предотвратить, но, честно говоря, мне очень часто бывало стыдно за то, что я немец.

* * *

      В тот вечер нам поступил приказ быть наготове; нужно было заменить другую роту. Мы были теперь во взводе Штрауба – он договорился об этом с Велти. С нами был и пучеглазый Зандер. Когда Штрауб увидел Зандера, их встреча была горячей. Очевидно, они были старыми друзьями, и Штрауб, похоже, был высокого мнения о Зандере. Мы были весьма удивлены тем, что у закоренелого пессимиста, такого как Зандер, и уравновешенного, но энергичного Штрауба такие хорошие отношения.

      Мне дали пулемет, а Францла сделали вторым номером расчета. Шейх был вне себя от гнева, когда его сделали подносчиком боеприпасов. Мы уже собирались отправляться, когда русские открыли шквальный артиллерийский огонь по нашим домикам, так что мы выбегали из них как ошпаренные. Только штаб роты оставался на месте. Мы ни за что бы не хотели поменяться местами со штабистами.

      Затем последовал полуторачасовой скрытый марш, после чего мы оказались прямо на линии фронта. Местность опускалась, образуя овраг; пулеметные гнезда русских были на противоположной стороне. Нас разбили на группы по двое и отрядили в одну из землянок, которые размещались через промежутки примерно в 25 метров вдоль края нашей стороны оврага. Со смешанным чувством мы заняли позиции в незащищенных маленьких траншеях глубиной до бедер, где нас встретили несколько солдат регулярной армии, посиневших от холода. Они обрадовались, что их меняют.

      – Ну вы и филоны, – сказали они. – Что так долго не появлялись?

      Ущербная луна заливала снежный пейзаж бледным холодным светом. На другой стороне оврага мы увидели вспышки пулеметных очередей. Пули со свистом пролетали над нашей головой.

      – Если они думают, что это нас испугает, то не на тех напали, – сказал Францл.

      Мы прикинули расстояние до цели, установили прицелы и ответили своим МГ-34. Каждая шестая очередь была трассирующей, и огненный шлейф высвечивал как раз то самое место, где мы заметили вспышки огня противника. Русские пулеметы злобно огрызались, и началась отчаянная дуэль. Каждый раз, когда огонь был с их стороны, мы пригибали голову: они стреляли чертовски метко.

      Постепенно мы потеряли интерес к этой дуэли и сдались. Они тоже прекратили огонь. Я накрыл свой пулемет брезентом, чтобы на него не попадал снег, который начинал закручивать порывистый ветер.

      Примерно в час ночи мы пытались согреться, похлопывая друг друга по спине, как мы это делали раньше. В три мы проклинали насмешливый блеск звезд, холодную луну, русских и эту грязную войну, которая подняла нас с теплых постелей. В пять мы окоченели от холода и настолько измучились, что с трудом удерживались, чтобы не заснуть.

      Еще через два часа в наш окоп запрыгнул лейтенант Штрауб:

      – Как насчет того, чтобы провести небольшую разведку?

      – Господи, конечно! Это нас согреет. Все, что угодно, лишь бы выбраться из этого окопа.

      – Прекрасно, – сказал Штрауб. – Через полтора часа у штаба роты. К тому же вас там ждет горячий кофе.

      Мы ковыляли на негнущихся ногах в укрытие. Там мы встретили Зандера и Шейха с Фогтом, унтера-гиганта и еще троих незнакомых мне солдат. Мы пили горячий кофе, и к нам возвращалась бодрость духа. Мы облачились в белое обмундирование, чтобы быть незаметными в снегу. А когда выходили вслед за лейтенантом, то уже забыли про холод, про эту ужасную ночь.

      Мы прошли вдоль всего края оврага, затем спустились по склону на ничейную землю. Не было видно никаких признаков ни вражеских позиций, ни наших. Только отдельные снаряды простреливали наугад местность. Очень неприятно, когда находишься между двух огневых позиций и думаешь, как скоро тебя обнаружит противник.

      Лейтенант указал на разветвляющийся овраг и шепотом объяснил нашу задачу. В конце оврага была деревня. Мы должны были выяснить, находится ли она в руках у русских, и если да, то сколь велики большие силы, что ее удерживают. Все органы чувств были обострены, а оружие наготове у бедра. Мы двигались осторожно, прислушиваясь к малейшему звуку.

      Внезапно деревня оказалась прямо у нас перед носом. Мы попрятались и попытались определиться на местности, прежде чем двигаться дальше.

      У Зандера заболел живот.

      – Не знаю, в чем дело, – сказал он, – я себя неважно чувствую.

      Но прежде чем он успел еще что-то сказать, Шейх прервал его:

      – Я знаю, что ты имеешь в виду. Чертовски неприятное ощущение. У меня как-то так было, когда я выпил много пива, закусывая огурцами.

      Фогт сморщил нос, как будто собирался чихать, но он просто смеялся. Мы все смеялись, и это сняло напряжение; теперь мы себя почувствовали лучше. Только Зандер все жаловался, как будто его и не прерывали. И его слова звучали у меня в ушах.

      – Странное ощущение внутри, ребята, – сказал он. – Сегодня мы попадем в переплет. Уверен, они блокировали нам отход. Спорим, что мы в западне?

      Никто не ответил, но никто и не засмеялся. Лейтенант взял бинокль и внимательно осмотрел деревню.

      – Зандер, – сказал он, – посмотри вон туда, вперед. Это человек или собака лежит на дороге?

      Зандер приставил к глазам бинокль.

      – Вам нужны очки, – пошутил он. – Это человек, совершенно очевидно, и лежит на спине. Должно быть, убитый.

      – Нам придется войти в деревню, – заявил Штрауб.

      – В деревню? – насмешливо воскликнул Зандер. – Думаете, я ненормальный? Вы что, хотите найти хорошенький угол для массовой могилы или бесплатное путешествие в Сибирь?

      Лейтенант продолжал невозмутимо смотреть в бинокль. Через некоторое время, как будто у него вдруг возникла идея, он сказал:

      – Заткнись, Зандер, это речь бунтовщика. Ты мне осточертел, как чирей в заднице. Можешь оставаться тут, если так боишься.

      Зандер провел по бороде тыльной стороной ладони, его губы скривились в зловещей усмешке.

      Мы осторожно пробирались по краю деревни. Готовые к любой неожиданности, мы обследовали первую избу. Пустая, заброшенная. Такая же картина повсюду. Казалось, жители ушли вдруг из деревни все вместе и разом. Во многих избах мы нашли недоеденную пищу на столах. Горшки с мясной похлебкой висели над погасшими очагами. Большинство дверей были распахнуты настежь. Все выглядело очень странно и зловеще.

      Зандер был прав. Человек, лежавший на дороге, был мертв. Гражданский. У него был пробит череп, лицо искажено гримасой ужаса. Поодаль мы увидели еще двоих убитых.

      Затем в избе мы наткнулись на женщину, согнувшуюся над столом так, будто она дремала. У нее была прострелена голова. Рядом лежал недоеденный кусок хлеба с маслом и с пятном крови на нем, как будто это был джем.

      Что за трагедия разыгралась тут? Мы взирали на все это в глубоком молчании. Создавалось такое впечатление, будто мы ступили на запретную землю. Мы невольно перешли на шепот, и наши голоса звучали хрипло.

      Теперь мы пробирались к усадьбе, находившейся позади дороги. Зандер и Шейх вышли вперед, чтобы ее осмотреть. Лейтенант сказал, что скоро мы двинемся обратно, наша задача выполнена. Нет особой необходимости, говорил он, заглядывать во все другие дома. Я только собирался последовать за двумя другими в крестьянский дом, когда Францл вдруг толкнул меня локтем в сильном волнении:

      – Слушай… посмотри вон туда….

      В то же мгновение лейтенант скомандовал шепотом:

      – Скорей в укрытие. За тот дом, давай!

      Русские! Я помчался за дом со всех ног. И вот я уже там, запыхавшийся, стою, укрывшись за стеной, сердце сильно колотится.

      Было ясно, что русские нас обнаружили и прятались за ближайшими избами. Без сомнения, такая же группа разведчиков, как и мы. Осторожно, сантиметр за сантиметром я выдвигал вперед свой пулемет.

      Затем в дверях неожиданно появились Шейх и Зандер.

      – Берегись! – крикнул я им. – Скорей сюда!

      Шейх настолько опешил, что на мгновение замешкался, но Зандер мгновенно оценил ситуацию и бросился на землю, увлекая за собой Шейха. Пули, очевидно выпущенные из автоматов, градом застучали по стене.

      Извиваясь, как куница, Зандер добрался к нам, но, прежде чем этот увалень Шейх достиг укрывавшей нас стены, он скрючился от боли и с ревом схватился за ногу. Францл с быстротой молнии подскочил к нему, обхватил рукой и приволок к нам, в то время как пули бесконечным градом били об стену и со свистом проносились над головой.

      Шейх был ранен в верхнюю часть бедра. Один из наших солдат регулярной армии был обучен оказанию первой помощи. Он разрезал вдоль брючину на ноге Шейха и надорвал подштанники. Рана выглядела ужасно. Снег окрасился в красный цвет. Спасатель спокойно перевязал Шейха. Шейх ревел от боли, его лицо исказила гримаса. Затем он вдруг сразу успокоился.

      – Ну и дьявольская переделка, – сказал он. – Чертовы негодяи!

      Слава богу, к нему вернулось присутствие духа. С ним все будет в порядке. Спасатель продолжал свою работу, только ухмыляясь, когда язык Шейха выходил из-под контроля.

      Тем временем я подготовил свой пулемет и был готов открыть огонь.

      – Погоди! – остановил меня жестом лейтенант. – Может быть, не стоит им прямо сейчас показывать, что у нас есть пулемет.

      Русские рассредоточились, окружая нас большой дугой. Они намеревались зайти нам во фланг. Положение с каждой минутой становилось все более безнадежным. Мы были вынуждены сбиться в кучу, а слабое прикрытие не давало нам шанса вырваться. В довершение всего у нас был раненый. А русские смотрели на нас, как ястребы на добычу. Францл надел свою стальную каску на палку и высунул ее из-за угла – и за вспышкой последовал целый град пуль. Теперь пули со свистом пролетали сбоку, прямо возле уха. Если так будет продолжаться, они возьмут нас в перекрестный огонь.

      Штрауб перекинулся парой слов с Зандером и сержантом Фогтом. Затем он повернулся ко мне:

      – Слушай внимательно: трое из нас попытаются обойти русских. Ты будешь нас прикрывать огнем. Остальные покажут им все, на что способны. Если план удастся, мы сможем погнать их прямо к вам в руки. Но, ради бога, не умудритесь стрелять по своим! Фельдфебель, возьмешь здесь командование на себя.

      Зандер собрал все наши ручные гранаты и поделил их с Фогтом и лейтенантом. Мы взяли на прицел те точки, где, как полагали, должны были находиться русские.

      – Готовы? – спросил лейтенант.

      – Так точно.

      Зандер вдруг преобразился. Его голос звучал твердо и четко, он перестал сутулиться. Презрительная гримаса исчезла с его губ. Лейтенант давал последние указания.

      – Ладно, пошли! Ведем непрерывный огонь…

      Начался оглушительный грохот. Я израсходовал две пулеметные ленты без единой осечки. Другие поднимали голову ровно настолько, чтобы палить из карабинов как ненормальные. Даже раненый Шейх орал во весь голос:

      – Вот это разговор! Задайте им жару, вшивым мерзавцам, дайте им прикурить!

      Русские скрылись. Они уже не осмеливались рисковать. Неожиданная атака застала их врасплох. Куски штукатурки отскакивали от домов, а снег на дороге поднимался, кружась, под ударами пуль.

      Штрауб, Зандер и Фогт достигли последних домов и скрылись из вида. Францл выхватил сменный ствол, который взял с собой, и мы быстро заменили раскалившийся докрасна ствол пулемета. Как раз когда я снова стал прицеливаться, увидел бегущего через дорогу русского и опрокинул его очередью на полпути. Еще один осторожно приподнялся, но прежде, чем он вышел из укрытия, я дал короткую очередь прямо у него под носом, и он снова упал. Затем я вел по ним непрерывный огонь, Францл передавал мне ленту за лентой.

      Фельдфебель положил руку на мое плечо.

      – Осторожно! – сказал он. – Я только что заметил одного из наших вон там. Думаю, что они уже зашли русским в тыл.

      Но тем временем русские перегруппировались и теперь поливали нас градом пуль, так что нам пришлось укрыться за стеной. Последовали минуты напряженного ожидания, и мы засомневались, удалось ли вообще нашим пробраться.

      Вдруг послышался глухой удар, затем еще один, они почти слились в общий взрыв – ручные гранаты! Затем яростно, неистово, словно барабанная дробь, заговорили автоматы. Их звук был таким же, как у наших собственных. Двое русских бежали прямо по моей линии огня. Быстро спускаю курок, и вот они уже корчатся в снегу. Мы услышали высокий, жужжащий звук русского пистолета-пулемета, затем второй, затем снова взрыв ручных гранат.

      Вдруг воцарилась тишина. Затем раздался вопль, за ним одиночный выстрел. Потом мы увидели нашего гиганта унтера посреди дороги, махавшего нам каской.

      Русских было четырнадцать человек, каждый с автоматом. Трое были мертвы, пятеро ранены. Один лежал и стонал в красном от крови снегу. Он был безнадежен.

      Оставшиеся невредимыми русские бросили свои автоматы и стояли в ожидании с поднятыми руками, с тревогой следя за нашими действиями. Штрауб позволил им позаботиться о своих раненых и раздал нам их оружие. Мы двинулись в обратный путь; впереди был сержант Фогт, у которого было легкое пулевое ранение. Затем следовали пленники, волоча своих раненых. Умирающего мы оставили на месте.

      Несмотря на его протесты, Францл и спасатель положили Шейха на импровизированные носилки и понесли. Шейх протестовал, говоря, что может идти сам, если его будут поддерживать.

      – Ты болван, – прикрикнул на него Францл, – помолчал бы уж! Лежи спокойно и заткни пасть.

      Лейтенант Штрауб пропустил нас вперед. Через мгновение мы услышали пистолетный выстрел. Я ждал этого – я знал, что он поступит так, как надо. Не торопясь он нагнал нас.

      В тот же день ближе к вечеру вся рота двинулась длинной, извилистой колонной к деревне, чтобы занять ее. Только третий взвод оставался на прежней позиции. Штрауб сказал, что мы с Францлом можем остаться и присоединиться к остальным позднее. Но мы хотели быть с нашими друзьями и сказали, что нам не требуется отдых.

      Было нелегко расставаться со стариной Шейхом. Мы пожали друг другу руки и не знали, что говорить.

      – Передавай наши наилучшие пожелания своим родным, когда вернешься домой… Береги себя, старина.

      Для Пилле расставание, казалось, было самым тяжелым – он потерял своего старого спарринг-партнера.

      – Катись, – пробурчал Пилле. – Чертовски здорово, что я тебя больше не увижу. – Но он так сильно сжал его руку, что Шейх поморщился от боли.

      Велти приказал атаковать, но развертывание было не таким уж легким. Нам приходилось карабкаться по крутым склонам. Нужно было во что бы то ни стало взять русских в клещи. Наконец мы двинулись вперед.

      Они встретили нас бешеным огнем из стрелкового оружия. К нему присоединилась пара пулеметов. Второй взвод первым понес потери. Без прикрытия мы бежали по снегу, время от времени падая в снег, передвигаясь ползком на животе. Как только достигнем домов, двигаться станет легче.

      Выделенные нам тяжелые пулеметы образовали перед деревней огненную завесу. Как только они обнаружили себя, по ним был открыт ураганный огонь. Сам я тоже вел непрерывный огонь. Отдача оружия и ужасный грохот поддерживали наш моральный дух. Они давали нам ощущение силы и уверенности в себе. Внешний ряд домов превратился в решето; в стенах были дыры; окна выбиты.

      Русские стали отходить. Мы ворвались в первые дома, обыскали их и заняли каждый из них с боем. Несколько раз мы встречали сильное сопротивление, но неуклонно продолжали продвигаться вперед.

      С нашей стороны также были потери. Я видел, как Ковак тащил одного из наших солдат в укрытие, у него был разорван живот. Фельдфебель рухнул, обливаясь кровью, у своего пулемета. Рвались ручные гранаты. Штрауб указал на один из самых больших домов. Я стрелял по дверям и окнам. Пятеро русских выбросили на дорогу винтовки в знак того, что сдаются, и вышли с поднятыми вверх руками. Лейтенант Велти носился, размахивая пистолетом и выкрикивая команды. Горела крыша одного из домов.

      Сдавалось все больше и больше русских. Кое-где мы все еще встречали некоторое сопротивление, но, наконец, деревня оказалась в наших руках.

      Лейтенант сразу же расставил аванпосты на холмах по краю деревни.

      Велти распорядился собрать всех пленных на маленькой рыночной площади. Многие были уверены, что будут расстреляны. Но Велти отослал их с небольшой охраной вниз по оврагу в самый его конец, и они побитой толпой поплелись понурив голову и неся или поддерживая своих раненых.

      Мы сидели на ящиках из-под противогазов в ожидании дальнейших приказов.

      Примчался один из часовых сторожевой заставы.

      – Где лейтенант?

      – В штабе, вон там, впереди. В чем проблема?

      – Русские… они идут сюда по низине. По меньшей мере батальон и два танка. – И он ушел.

      – Танки, – проворчал Ковак. – Только этого не хватало. И ни одной противотанковой пушки. Опять нам придется уходить.

      – Ты хочешь сказать, что все это было напрасно? – простонал Вилли.

      – Ты к этому привыкнешь, – проворчал старый солдат. – Вся эта чертова кампания вообще не имеет смысла.

      – Все, что мы должны сделать, это подбить танки сосредоточенным огнем, – сказал Пилле задумчиво.

      – Неужели? – язвительно заметил Зандер. – Предлагаю тебе попробовать. Вот это будет номер…

      Но его сарказм как-то не удался – он потерял свою остроту. У меня вдруг возникло впечатление, что это была лишь маска, за которой Зандер скрывал свое истинное лицо, и что парню уже надоедает носить эту маску.

      Подошел лейтенант:

      – Пошли, ребята, следуйте за мной! Деревню придется защищать. Приказ начальника.

      – В таком случае, – вздохнул старый фельдфебель, – нам придется готовиться к худшему.

      Небольшими группами мы окопались на окраине деревни и на окружавших ее холмах. Лейтенант Велти быстро прошел мимо.

      – Никому не покидать позиций – или отдам под трибунал!

      Францл, больше пораженный, чем разозленный, просто смотрел вытаращив глаза.

      – Этот маньяк на самом деле сказал «под трибунал»? – спросил он.

      Русские прибывали большими беспорядочными группами. Они заполнили всю низину. Два танка, по-видимому Т-34, медленно, но верно ползли в сторону деревни. Сейчас они казались размером со спичечный коробок.

      Сержант Бакес, выбрав позиции для своих тяжелых пулеметов, возбужденно носился от одного к другому, отдавая последние указания. Этим пулеметам предстояло открыть огонь с нашей стороны. Никто не должен был стрелять до этого момента.

      Я залег в зарослях кустарников, которые служили прекрасным укрытием. Францл передал мне патронную ленту, а Ковак в бинокль Зандера все время зорко следил за приближающимся противником. Русские перегруппировывались для атаки. Зандер, казалось, потерял интерес к происходящему. Он прислонился к дереву и погрузился в свои мысли. Я видел, что он уставился r небо на западе, где заходящее солнце заполняло все увеличивающуюся черную массу тучи алым светом.

      – Эй, Зандер! – позвал я, но мне пришлось позвать еще раз, прежде чем он услышал. – Ради бога, проснись! Что с тобой?

      Зандер вскочил и бросил на меня беспокойный взгляд.

      – А? Что? Что случилось? – вопрошал он меня. Когда я сразу не ответил, он кивком указал на солнце и сказал благоговейно, так будто только что сделал выдающееся открытие: – Посмотри на этот пылающий закат солнца… Когда мы были детьми, то думали, что это ангелы пекут хлеб…

      Я не верил своим ушам. Неужели это был тот самый Зандер, циничный Зандер?

      Кавалерия! Это было невероятно. Что за самоубийственная идея! Вдруг появились десятки красных всадников и бросились во фронтальную атаку. С этого началась атака русских. В следующее мгновение заговорили наши тяжелые пулеметы. Стоял адский грохот, и на атакующих обрушился дождь свинца. Их лошади были великолепной мишенью – шарахаются, брыкаются, падают или несут. Наездники вылетают из седел, некоторые зацепились ногой за стремя, а обезумевшие животные волочат их по снегу.

      Атака захлебнулась так же неожиданно, как и началась. Немногие из русских, кто выжил после первых очередей, соскользнули на землю и старались спрятаться за спинами своих лошадей. Очевидно, они никак не предполагали какого-либо сопротивления с нашей стороны.

      Но пошла их пехота, и русские пулеметы застучали как бешеные. Воздух стал плотным от заполнивших его пролетавших со свистом пуль и гранат. Фигурки сбившихся в толпу людей неумолимо надвигались на нас. Я поймал в прицел ближайшую ко мне и схватился за пулемет. Получив дозу моего огня, никто больше не поднимался. Казалось, было слышно, как пули ударяют в человеческие тела, но не было сознания, что убиваешь, уничтожаешь человеческие жизни. Напротив, это даже возбуждало. Я всегда думал, что убивать будет труднее…

      Вдруг мы обнаружили, что попали под огонь с фланга. Черт, русские заняли холмы. Я услышал, что кто-то кричит совсем рядом со мной. Это был фельдфебель, который присоединился к нашему разведывательному взводу. Я развернул свой пулемет и открыл огонь по склону. Лейтенант кричал:

      – Осторожно отходим! Укрыться за домами!

      Раздался оглушительный взрыв. Мы с ужасом переглянулись. Что это было, Боже праведный?

      – Осторожно! Стреляют танки! – крикнул Зандер.

      Боже Всемогущий, танки! Они уже в нескольких сотнях метров от нас. Францл поспешно вставил новую патронную ленту. Мы опять стреляли по холмам, но находившиеся там солдаты прятались. Парни рядом с нами – включая Пилле, Ковака и Вилли – воспользовались паузой и помчались к домам.

      Затем пулемет заклинило. Я откинул кожух и вытащил ленту. Францл уверенными движениями пальцев вытащил из ленты заклинивший патрон. Последовал взрыв шрапнели, и ствол ближайшего дерева обломился, как спичка. Один из пулеметчиков рядом со мной согнулся пополам и упал лицом в снег. Осколок рикошетом просвистел возле моей каски. Я израсходовал еще одну ленту в пулемете, затем спешно последовал за Францлом к домам.

      Там я обнаружил фельдфебеля, которого видел утром. Он лежал неподвижно.

      – Что с ним? – спросил я Зандера.

      Зандер спокойно перезаряжал свое оружие. Он даже не поднял взгляда.

      – Конец, – буркнул он. – Прострелены легкие.

      Теперь взрывы шрапнели участились. Наш второй тяжелый пулемет был разбит. Густой дым валил из одного из домов. Как доисторические чудовища, тяжело переваливаясь по дороге, к нам приближались два танка, а пехота, укрывшись за их непробиваемой сталью, теснилась плотными рядами. Наши два оставшихся тяжелых пулемета продолжали стрелять, но пули просто отскакивали от брони, не причиняя вреда, как водяные капли по твердой поверхности. Все, что мы смогли сделать, это заставили солдат за танками плотнее сомкнуть ряды.

      Нам пришлось оставить первый ряд домов. Русские устанавливали в деревне свой плацдарм. Это стало причиной второго боя за каждый дом в тот день, но на этот раз сражение было более ожесточенным, а потери более тяжелыми с обеих сторон. Все вокруг было усеяно трупами наших солдат, и приходилось работать не покладая рук, оттаскивая раненых под пулями, взбивавшими вокруг них снег. Русские пошли в атаку с холмов, атакуя с фланга, занимая один дом за другим. Поскольку на нас шли танки, мы неуклонно сдавали позиции. Воздух постоянно сотрясался от взрывов. Мы вздрагивали при каждом грохоте. Казалось, что наши головы взорвутся. Я чувствовал себя так, будто потерял оружие и закапывался в землю.

      – Мы должны покончить с этими танками, – пробормотал лейтенант сквозь сжатые зубы. – В этом наша единственная надежда.

      Зандер опустил автомат и выглянул из-за угла дома, откинул назад каску и подобрал пару ручных гранат.

      – Концентрированный заряд, – сказал он. – Связку этих гранат привязать к палке. Шансы невелики, но почему бы не попробовать? – Он говорил так, будто уже давно об этом думал.

      – Ладно, давай пошли, – решился Штрауб.

      Они нашли две длинные палки и привязали по связке ручных гранат к концу каждой из них. На лице Зандера появилась легкая усмешка.

      – Будет о чем писать домой этим бронированным гадам, – проворчал он.

      – Давай-ка обеспечь нам прикрытие огнем, – велел лейтенант.

      Францл занял мое место у пулемета и все время жал на спуск для непрерывной стрельбы. Нескольким русским, стоявшим не слишком близко к прикрывавшему их танку, пули попали в шею. Нас поддержал еще один тяжелый пулемет. Это был благоприятный момент. Зандер и лейтенант бросились вперед на танки, удерживая на весу свои длинные палки со смертоносным грузом. Я вставлял ленту за лентой в пулемет и открыл новый ящик с патронами. Потом пулемет заклинило. Мы поменяли стволы, и пулемет заработал снова.

      Темнело, все расплывалось, как в тумане. Было трудно отличить своих от чужих, но бой не прекращался, и шум его не стихал ни на мгновение.

      Совсем близко прошлись пулеметные очереди. Очевидно, в танках нас заметили. Затем произошло прямое попадание в тяжелый пулемет. Тренога полетела кувырком и упала на тело убитого пулеметчика, его товарищ стонал и взывал о помощи. Был слышен лязг гусениц неумолимо надвигавшегося танка. Некоторые дома уже были объяты пламенем.

      Вдруг земля сотряслась, как от удара бомбы «блокбастер», и столб пламени взметнулся в небо. Действовали Штрауб и Зандер. Мгновение спустя последовал удар второй связки гранат.

      На мгновение все, казалось, успокоилось, как будто обе стороны критически оценивали ситуацию. Но вдруг лязганье гусениц возобновилось, и один из вражеских стрелков стал наводить на нас свой адский прицел.

      – Боже Всемогущий, Францл! Ради Христа, стреляй! Стреляй из всего, что у тебя есть! Мы должны сделать так, чтобы те двое вернулись целыми и невредимыми!

      Тело Францла, казалось, слилось с пулеметом. Мимо, шатаясь, прошел один из наших солдат, оставляя за собой кровавый след. Шрапнелью ему оторвало ладонь. Он держал культю перед собой, уставившись на нее, будто не веря в то, что случилось. Последовали ослепительная вспышка и взрыв прямо по фронту, и горячее железо обожгло мне плечо.

      – Пошли! – крикнул Францл.

      Я вскочил, и вместе нам удалось добраться до ближайшего дома.

      Появился Зандер, шагавший через дорогу огромными шагами. Он остановился и огляделся вокруг, стараясь разглядеть нас.

      – Сюда, Зандер, сюда! – кричали мы.

      Еще один взрыв – и Зандер крутанулся на пятках, у него подкосились ноги, и он опустился на землю.

      Я подошел к нему и увидел, что он мертв. Его выпученные глаза остекленели, но выражение лица было почти умиротворенным, полуоткрытый рот, казалось, улыбался. Его каска была пробита насквозь. Острый как бритва край загнулся внутрь, впившись в череп.

      Лейтенант Штрауб вернулся. Один из танков вышел из строя, но другой, казалось, был не сильно поврежден.

      – Я не смог подобраться достаточно близко, – сказал он. – Где Зандер?

      – Зандер мертв, – сказал я, и у меня подкатился комок к горлу. – Он там, в доме.

      Штрауб был ошеломлен. Он повернулся на негнущихся ногах и прошел внутрь.

      У нас кончались боеприпасы, и теперь мы только огрызались короткими очередями. Нас начали прощупывать минометы. Лейтенант Велти приказал следовать обратно на прежнюю позицию.

      – Первый взвод – идет впереди!

      Мы медленно пробирались назад по оврагу. Наш маленький арьергард оставался позади. Стрельба постепенно затихала вдалеке. Даже звук взрывов шрапнели стал казаться безобидным.

      Мы не проронили ни слова, но стоны и прерывистое дыхание раненых оставались с нами. Мертвых мы оставили позади. Только лейтенант что-то тащил по мерзлому снегу – нечто бесформенное, завернутое в плащ-палатку.

* * *

      Измотанные, мы повалились в старые окопы. Смена, как мы узнали, не появится еще несколько часов. До тех пор нам придется терпеть. Подвезли боеприпасы. Мы Механически заполнили магазины, почистили автоматы, разместили гранаты так, чтобы они были под рукой. Мы смертельно устали. Ночью стало холодно, был такой же ледяной холод, как и в предыдущую ночь.

      Неужели прошли только сутки с того момента, как мы пришли в эти окопы и с волнением ожидали своего крещения огнем? Один-единственный день был настолько насыщен боями, что мы стали воспринимать их как нормальное явление и полностью положились на судьбу. Но где же то чувство гордости от сознания того, что мы воюем на линии фронта? Мы только знали: по крайней мере, на данный момент мы не воюем – и чертовски рады этому. Теперь мы боялись наступления утра, каждого наступающего дня.

      Холод был немилосердный. Он непостижимым образом пронизывал все вокруг нас, и мы сдались. Мы были слишком вымотаны, чтобы двигаться. Мы просто сжались в снегу и тупо смотрели перед собой, стараясь держать глаза открытыми, боясь совершить роковую ошибку и заснуть.

      Мои ноги постепенно превращались в лед и совсем потеряли чувствительность. Я знал, что с этим нужно что-то делать, но было так бесконечно покойно оставаться неподвижным. Не было больше взрывов шрапнели, не было свиста пуль, криков раненых, а когда я положил голову на колени и выбросил из головы все мысли, холод перестал быть таким мучительным. Конечно, я не собирался засыпать – я только думал вздремнуть. Скоро должна была прибыть наша смена. Горела далекая деревня… Почему танки все еще стреляют? Мы же их взорвали, разве нет? Скрючившиеся вокруг солдаты были мертвы – без всяких признаков жизни… Остекленевшие глаза Зандера… Еще одна проклятая осечка пулемета… Посмотри, Францл, вон они идут! Что это лейтенант тащит за собой?.. Это большая кукла, из глаз которой льются настоящие слезы…

      Я проснулся как от толчка. Францл что-то бормотал во сне, его тело подергивалось. Ему, кажется, тоже снился вчерашний ужас.

      – Францл, ради бога, проснись!

      Мне пришлось трясти его изо всех сил. Он долго потом не мог прийти в себя.

      – Я спал, что ли? Господи, я мог бы так и не проснуться!

      Мы с трудом встали на ноги и попытались разогреть наши конечности, но бесполезно. Я чувствовал себя так, будто шел на ходулях.

      На заре нас сменили. Когда мы получили приказ к отбытию, троих из нашей группы с нами не оказалось.

      Ковак слышал от сержанта Хофмайстера, что они замерзли насмерть в ту ночь. Из раздели и растерли снегом, но было уже поздно.

      Кто-то заметил:

      – Чертовски хорошая смерть, если хотите знать мое мнение. Просто замерзнуть, и все. Ты спишь, смотришь чудные сны, и вдруг – все кончено. Совсем не почувствуешь грань перехода.

      – К тому же никакой грязи, – добавил другой солдат.

      – Я бы молил Бога, чтобы замерзнуть насмерть, – послышался слабый голос.

      Затем я услышал, как Фогт пророкотал басом:

      – Хотел бы увидеть твою глупую физиономию, если бы ты вдруг обнаружил, что промерз насквозь и тебе некуда идти.

      Мы засмеялись. Постепенно мы воспрянули духом. Мы были рады идти строем туда, где мир и покой.

* * *

      Вернувшись на базу, мы обнаружили, что в результате прямого попадания помещения приданного нам взвода тяжелых пулеметов полностью разрушены. Все пулеметы были выведены из строя. Взвод пришлось разделять, и солдат распределили по нашим трем взводам. Несмотря на такое увеличение их численности, общее количество личного состава сократилось.

      На обед был горячий фасолевый суп, и мы набросились на него, как стая голодных волков. Он был необыкновенно вкусным. Я два раза брал добавку, но, когда Пилле протянул свой котелок в четвертый раз, повар сказал, что больше нет.

      – Ладно тебе, – пророкотал добродушный Фогт, – дай парню еще ложку, ты, пузатый сукин сын!

      – Но я же говорю вам, что ничего не осталось, – проскулил повар.

      – Ты ведь, черт побери, готовил на всю роту, – прорычал фельдфебель. – Не будешь же ты мне говорить, что знал заранее, что мы потеряем треть наших людей!

      – Я же не виноват, что вы обжираетесь, как свиньи?

      – Ладно, если больше нет фасоли, как насчет шоколада? – спросил Фогт. – В конце концов, нам полагаются шоколадные пайки.

      – Это меня не касается, – проворчал повар. – Спросите об этом у сержанта, ведающего снабжением.

      Несколько позднее пришел сержант-снабженец, вздорный тип с лицом как у Щелкунчика, объявивший, что мы можем получить свой шоколад.

      – Но только по одной плитке каждому – и не думайте, что вы также получите порцию убитых!

      По этому поводу было много недовольного ропота, и как только сержант повернулся к нам спиной, раздражение выплеснулось наружу:

      – Опять, как всегда, повторяется та же самая пакость. Как только у нас убитые, эта свинья придерживает у себя их пайки.

      – Так всегда с шоколадом и сигаретами.

      – А что, думаете, эти зажравшиеся типы делают с ними? Набивают свое брюхо, пока мы маемся в своих окопах.

      – Зря вы тут ерепенитесь, – заикаясь проговорил повар. – Если вас услышит старик, хлопот не оберешься.

      – Заткни пасть, ты, жирный боров! В следующий раз, если сваришь мало, сам попадешь в котел. Ты тут долго откармливался.

      В тот же день ближе к вечеру зашел полевой хирург и спросил, нет ли у кого каких-нибудь жалоб. Я записался: у меня что-то было со ступнями.

      В санях на лошади нас доставили в штаб батальона. Там было полно народу, и нам пришлось долго ждать.

      После нескольких попыток мне удалось снять сапоги. Когда я стянул носки, к ним прилипли большие лоскуты кожи. Пальцы ног были сплошь в волдырях, а пятки – Боже Всемогущий, что за вид! Гниющая открытая рана, почти черная, но не кровоточащая.

      Солдат рядом со мной зажал нос.

      – Приятель! – воскликнул он. – Ты уже гниешь! Парень, ну и вонь!

      Затем фельдшер осмотрел меня. Кусок за куском, очень осторожно, он удалил остатки кожи с моих ступней.

      – Кем работаешь? – спросил он меня.

      – Я поступил в армию сразу после школы, господин фельдшер, – ответил я.

      – Гм-м, – только и произнес он в ответ.

      Что это он делает, думал я, когда он погрузил щипцы глубоко в мою пятку.

      – Что-нибудь чувствуешь? – спросил он.

      – Совсем немного.

      – Ну, возможно, тебе все-таки повезло, – пробормотал он.

      Теперь я и в самом деле забеспокоился. Одно утешало: по крайней мере, хоть какое-то время я не буду участником этой проклятой гонки.

      Медик сказал мне, что принесет мне мой ранец на следующий день, – я ведь все равно никуда не денусь до этого времени.

      – Сообщи Францлу Ульмеру, ладно? – попросил я его.

* * *

      Из-за того, что полевой госпиталь был переполнен, меня поместили в комнату небольшого базового подразделения. Первым, кого я там увидел, был Кортен, парень с забинтованной головой. Он рассматривал какие-то фотографии и разговаривал с парнем с волосами цвета соломы, который выглядел как кинозвезда.

      – А ты что здесь делаешь? – воскликнул он. – Я думал, ты на фронте!

      Я рассказал ему о своем обморожении и о том, что меня госпитализируют.

      Когда я стал рассказывать ему о Зандере, он печально покачал головой.

      – Значит, он все-таки не избежал смерти. Мы думали, что его пули не берут. Если хочешь знать мое мнение, старина Зандер считал себя образцовым воином. Он вел себя довольно необычно в последние дни.

      – А кто этот Зандер? – спросил блондин. – Ты имеешь в виду парня с Железным крестом 1-го класса, того самого, которого захватили русские вместе с лейтенантом Штраубом?

      – Как так?! – воскликнул я. – Эти двое были в плену у русских?

      – Совершенно верно, – сказал Кортен. – Всего пару дней. Потом они сделали пролом и пробились обратно на наши позиции. Должно быть, натерпелись страху.

      – Что за человек был этот Зандер? – спросил я.

      – Я никогда не мог его понять, – ответил Кортен. – Но одно ясно: он не был нытиком, как можно было бы подумать из-за его постоянных жалоб на боль в животе. То, как он заставлял всех вас, новичков, нервничать, было очень характерно для него. Странное чувство юмора.

      – А не он ли однажды спас Штраубу жизнь? – вставил «кинозвезда».

      – Верно. Но, понимаешь, в том-то и дело. В решающий момент всегда можно было рассчитывать на старину Зандера. Он совершил и много других подвигов. Наберется целая толпа парней, которые положились бы на Зандера.

      – Чем он занимался – я имею в виду, до этой проклятой войны?

      – Ты не поверишь, но он был этим чертовым художником. Как-то он показал мне свои рисунки. На них были изображены валяющиеся повсюду убитые солдаты, их ужасно обезображенные тела, от которых мурашки бегут по коже. Я был просто потрясен, но, когда я сказал ему об этом, он только усмехнулся. Но я знаю одно: старина Зандер ненавидел войну гораздо сильнее, чем кто-либо из нас.

      Наш разговор перешел к теме об увольнительных и девушках. Кортен показал мне фотографию: просто красавица, в форме медика Красного Креста.

      – Это невеста Ралла.

      Красавец Ралл гордо улыбнулся, демонстрируя белые, ровные зубы.

      – Скажи, хороша, правда? – заключил Кортен. – И все равно этот негодник волочится за каждой юбкой.

      В нашем доме жили двое русских – муж и жена. Ему было лет пятьдесят. Это был маленький, глуповатый мужичонка с длинной серой бородой. Его жена была круглой, как бочка, и с лицом гориллы. Они оба спали на лавке возле печки. Лавка была длинной и узкой, поэтому они не помещались рядом, а лежали голова к ногам.

      Ночью мне понадобилось в уборную. Была кромешная тьма, и я зажег спичку. Люди лежали как попало, и приходилось быть осторожным, чтобы не наступить на кого-нибудь. Зажег другую спичку – и что я вижу?

      Пузатая, маленькая женщина и старина Ралл лежали, крепко обнявшись. Он уцепился за эту бабу, как за свою драгоценную жизнь, так, чтобы не свалиться с узкой лавки. А старый бородач был у них в ногах и спал сном праведника…

      К утру я услышал шум: двое русских выясняли отношения. Наконец, женщина взяла корзину, побросала в нее кое-какие вещи, смущенно улыбнулась и ушла.

      – Он выгнал старую суку, – сказал человек, немного знавший русский.

      – Что он ей сказал?

      – Ну, нес всякую ерунду о грязных делах.

      – О каких грязных делах?

      – Понятия не имею. Он не сказал, что это.

      Значит, старикан все-таки не так быстро заснул! Я, конечно, держал рот на замке. Что до Ралла, тот изображал чистую невинность.

      Заглянул Францл, чтобы попрощаться со мной.

      – Пилле, Ковак и Вилли передают свои наилучшие пожелания, – сказал он. – Вилли просил передать тебе свои домашние тапочки. Говорит, что они пригодятся тебе в госпитале. Но смотри, не слишком изнашивай их. Ты знаешь, как Вилли любит эти тапочки, которые его мама сшила для него своими руками.

      Я заколебался, брать ли эти тапочки. Этот Вилли действительно славный малый.

      – Может быть, встретишь Шейха, – сказал Францл. – Черкани нам пару строк о том, как твои дела.

      Я не знал, что и сказать; просто тряс его руку.

      – Мы ждем твоего скорого возвращения. Не забывай, что ты нам тут нужен, ну ты понимаешь.

      Несколько позднее появился лейтенант Штрауб.

      – Слышал о твоем обморожении. Дела плохи – я тебе скажу. Не завидую. Но кто знает, может быть, все к лучшему. Если тебя опять пошлют на фронт, постарайся попасть в нашу роту.

      В тот вечер огромные сани с легко и тяжело раненными – по нескольку человек тех и других – отправились, чтобы доставить нас в полевой госпиталь. Я тоже сидел в них, завернутый в одеяла.

      Вдруг опять показалась та маленькая «горилла» с корзиной в руке, со смущенной улыбкой на лице. Старик глядел на нее моргая, в полном изумлении. Потом они разговаривали друг с другом довольно спокойно и вскоре уже направлялись к двери под ручку, в идиллии супружеского счастья. Очевидно, ночная интерлюдия была забыта и женщина прощена.

      Сани скользили в сторону вечернего заката. Солнце заходило, переливаясь чарующими цветами. «Ангелы на небесах пекут хлеб», – сказал бы Зандер. Теперь Зандер был мертв, а оставшиеся в живых готовились к новой битве. Отчасти я был рад, что не с ними. Теперь у меня впереди было немного мирной жизни. Это был дар Божий, и я знал, как его использую.

Далее>> История войны пехотинца Бенно Цизера