История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Русские дезертиры рассказ пехотинца Бенно Цизера

      Осада Харькова приближалась к своей кульминации. Фронт был в постоянном движении, перемещался зигзагами то взад, то вперед. Мы то атаковали, то отходили, заходили во фланг и вели бои во всех направлениях. Наши потери возрастали, но потери русских были еще больше. Судя по быстро возраставшему числу пленных и дезертиров, мы действовали не так уж плохо. Много раз на заре мы обнаруживали какую-нибудь группу русских, спокойно притаившуюся у нас под носом: они убегали под покровом темноты со своих позиций и были готовы сдаться.

      Иногда степь покрывалась белыми листовками, которые сбрасывали наши летчики. В них русских призывали прекратить бессмысленное сопротивление и переходить на нашу сторону. На обороте листовки была отрывная часть, которая служила «пропуском для офицеров или солдат, числом до пятидесяти человек». В тексте на немецком и русском языках содержалось обещание, что с теми, кто сдастся, будут «хорошо обращаться и их сразу вернут домой, как только закончится война».

      Большинство дезертиров показывали нам эти пропуска, когда сдавались. Даже те, кто оказывал упорное сопротивление, прежде чем был захвачен, неожиданно предъявляли какой-нибудь из скомканных пропусков, как будто думали, что это будет означать конец их невзгодам.

      Однако эти пропуска не давали никаких преимуществ. Это была всего лишь пропагандистская уловка психологической войны.

      – Птичий клей, – говорил Шейх, – чтобы заманить в ловушку глупых крестьян.

      На самом деле все пленные без разбора препровождались в ближайший лагерь для интернированных, где никому не было дела до того, были ли они дезертирами или сражались с нами до последнего. Некоторое количество дезертиров держали в лагере в качестве обслуги. С ними хорошо обращались.

      Однажды ночью мы услышали, как кто-то слоняется вблизи наших окопов. С оружием наготове мы прислушались. Прежде чем понять, что происходит, мы услышали ясный спокойный голос:

немец

      – Друзья! Не стреляйте! – Незнакомец продолжал повторять эти слова, пока один из нас не ответил.

      Затем Францл вылез и подошел к этому человеку.

      Он был дезертиром, хотя и не совсем обычным. Напряженным голосом, на довольно хорошем немецком, он сказал, что ждал этого момента уже давно. Красные расстреляли его отца и братьев, обвинив их в саботаже, и теперь он желает только одного: мстить. Мы никогда не пожалеем, если позволим ему воевать на нашей стороне, добавил он.

      – Вам придется объяснить это нашему командиру, – сказал Францл. – Сами мы ничего не сможем решить.

      Мы не знали, что и думать. Францл привел его в штаб роты, а через пару дней он был приписан к нашему взводу. Его одели в германскую форму и дали карабин. Штрауб сказал, что мы должны его проверять; нам было приказано ни в коем случае не упускать его из виду.

      Был был смуглый узкоглазый татарин, и он никогда нас не подводил. Мы звали его Зеф. Он оказался отчаянным храбрецом, всегда первым вызывался на самые опасные задания, а когда доходило до рукопашной, бросался на врага, как дикий зверь.

      Однажды мы наткнулись на бесконечную колонну военнопленных, которые шли в лагерь интернированных. Не говоря ни слова, Зеф рванулся вперед: он заметил человека, который был ему знаком. Прежде чем мы успели опомниться, он стал бить этого человека прикладом винтовки по голове, превратив его лицо в бесформенную массу.

      Когда лейтенант Штрауб узнал об этом, он накричал на Зефа:

      – Если такое еще повторится, я отправлю тебя в лагерь военнопленных!

      Потом Зеф объяснял, что узнал пленного – тот был одним из самых гнусных палачей, когда-либо ходивших по земле, – и у него нет сожаления по поводу его убийства.

      Тем не менее этот случай, похоже, охладил его жажду мести; после него Зеф вел себя более уравновешенно; его фанатичная мстительность ушла, и он вел себя в бою так же, как другие солдаты регулярных войск, хотя и с огромной напористостью. Его отношение к нам тоже изменилось. До сих пор мы больше общались между собой, а к нему относились скорее с недоверием, чем с симпатией. Теперь же он открылся и очень хотел подружиться, и мы в конце концов приняли его. Он был немногословен, но, если ему нужно было что-то сказать, это было что-нибудь важное. Многие из наших солдат были обязаны своей жизнью Зефу благодаря его острому зрению и способности чувствовать опасность.

      В ясную погоду наши бомбардировщики нескончаемым потоком с ревом проносились над головой в тыл врага. Русские самолеты новых типов появлялись в небе, но редкие бомбы попадали на нашу сторону. Линия фронта все время была в движении, и с воздуха было трудно точно определить, кто есть кто на земле.

      Однажды появился немецкий биплан, который летел необыкновенно низко. Мы помахали самолету, когда он пролетал над нами, крича шутливые замечания пилоту, когда вдруг по нашей позиции неожиданно прокричали предупреждение:

      – В укрытие!

      В следующий момент вниз с воем полетели бомбы.

      Мы в мгновение ока бросились на землю. Один за другим последовали три взрыва, и вверх взметнуло огромные комья земли. Скоро мы узнали, что бомбы накрыли цели. Словно вспышки ярости, десять белых взрывов одновременно взметнулись в небо. Мы быстро разбросали желтые и красные опознавательные знаки. Некоторые были в таком бешенстве, что открыли огонь по бомбардировщику. Я тоже был настроен дать ему по заслугам – не слишком трудно сбить его.

      Затем летчик выпустил световые сигналы, чтобы показать, что он нас опознал. Это был как жест извинения – но трое солдат третьего взвода были убиты, а еще семеро тяжело ранены этими бомбами.

      Пилле снова был с нами. Загорелый и откормленный, он шумно приветствовал нас:

      – Эй, привет вам, вшивые фронтовые бездельники! Как здорово вас снова увидеть. Я думал, что вы уже все давно в преисподней. Должен вам сказать, я просто умираю от тоски по дому!

      Он сказал нам, что его рана – задеты мягкие ткани плеча – все гноилась и заживала медленно. К сожалению, его не отправили домой; он лежал в госпитале в глубоком тылу.

      – Но я вам скажу – это было здорово! Хорошая жратва, первоклассное отношение, масса кинофильмов, даже театр. Они устроили нам чертовски классные представления. А эти девочки! Первый класс, я вам скажу, просто блеск!

      Глаза Пилле блестели от удовольствия при одной только мысли об этом. Мы его расцеловали, слушали и все время смеялись. Было важно не то, что он говорил, а то, как он это делал. Он был переполнен энергией, о существовании которой мы уже забыли, и нам хотелось вобрать ее в себя как можно больше. Постепенно мы воспрянули духом и очень старались стряхнуть с себя то чувство апатии, которое пронизывало нас до самых костей.

      Но наши успехи в этом были недолгими. Вскоре мы услышали ту же старую команду быть готовыми к боевым действиям, и это задуло вспыхнувшее было в нас слабое пламя нормальной жизни. Немного понадобилось времени для того, чтобы и Пилле погрузился обратно в неизбежную на линии фронта пассивность.

* * *

      Батальон приступил к новой боевой операции. На этот раз мы должны были захватить широко раскинувшуюся крупную деревню. За ней местность круто поднималась, образуя довольно высокую возвышенность. Нам были видны длинные колонны грузовиков, которые ползли вперед, как жуки, несколько внушительных механизированных объектов – очевидно танков, дефилировавших с каждой стороны, – и все пространство было заполнено колоннами русских пехотинцев.

      Мы двигались по широкому фронту. Сильный встречный огонь осколочными снарядами ясно указывал, что они не собираются сдавать деревню без боя. С тревогой мы отмечали, что огонь их артиллерии становился все интенсивнее. Использовавшиеся ими снаряды имели широкий радиус осколочного поражения. Они разрывались с резким выбросом пламени. Взрыв был чудовищным. Огненная стена. Вся местность покрылась воронками. Более того, мы скоро стали нести ощутимые потери.

      Я как раз вел наблюдение, когда какой-то солдат рванулся, пробежал пару шагов и затем вдруг исчез в пламени. Впоследствии я не смог найти его следов, даже сапог, было просто одно огромное пятно. Я подумал, как было бы замечательно найти такую быструю смерть.

      Ползком, перекатами, прыжками, делая огромные шаги, мы пробивались вперед, к окраине деревни. Затем отрывисто застрочил русский пулемет. Взметнулись вспышки сигнальных ракет, артиллерия смолкла, и вот мы уже идем врукопашную.

      Я установил свой пулемет и дал длинную очередь в заросли деревьев, где, похоже, окопалась группа вражеских пехотинцев. Когда там все успокоилось, я стал осторожно пробираться вперед. Ковак бросил ручные гранаты. Почти тотчас же несколько русских выскочили из укрытия и побежали. Они бежали и падали как подкошенные. Мы отлично поражали цели. Пилле снял троих из своего окопа.

      Я услышал автоматную стрельбу; это был наш лейтенант.

      – Возьми на прицел вон тот большой дом! – крикнул он мне, затем Коваку: – Ты со своим приятелем попытайся пробиться туда с той стороны.

      Францл вставил новую ленту. Пулемет задрожал, и штукатурка посыпалась со стен дома. Солдатам Ковака почти никто не препятствовал. В окна полетели их гранаты, и повалили клубы дыма. Пара ударов прикладами, и дверь была выбита. Вскоре после этого дом был в наших руках.

      Сопротивление русских ослабевало. Другие роты тоже успешно наступали. Противник, похоже, оставлял это место.

      Трое из взятых нами в плен были ранены; одного поддерживали его товарищи. У него была безобразная рана в шею, а изодранная гимнастерка говорила о том, что он к тому же ранен в грудь. Смертельно бледное лицо под великоватой для него каской было забрызгано кровью. Этот человек просил Францла пристрелить его.

      – Я не жить, – сказал он на ломаном немецком. – Я – капут. – Он согнулся пополам от слабости, указывал на свои раны.

      Но Францл только покачал головой, как качаешь головой, когда ребенок просит что-нибудь из того, что ему не разрешено.

      Францл показал русским, что они могут сесть. Раненый теперь пытался уговорить меня прикончить его. Через очки, соскользнувшие на середину носа, он смотрел на меня с неописуемой горечью в глазах. Все еще что-то бормоча, он снял каску. Я невольно засмотрелся на него; он выглядел почти как наш Вилли. Те же короткие золотисто-каштановые волосы, те же тонкие, почти девичьи, черты лица и такая же манера смотреть сквозь очки.

      Точно так же, как и Вилли, он попал сюда со школьной скамьи. Может быть, он тоже был старостой класса. Наверное, и он не имел понятия, почему должен быть застрелен, и столь же ненавидел все это бессмысленное массовое убийство людьми друг друга… Я чувствовал, что должен подойти к нему и сказать, что мы товарищи – мы оба хотим прекратить эту бойню, у нас у всех есть одинаковое право на жизнь.

      Прибежал Ковак, мокрый от пота и с каской, свисающей на плечо. Я крикнул ему:

      – Ты врач! Перевяжи этого русского.

      Ковак вытер пот с лица, бросил взгляд на раненого.

      – Заботливый, да? – сказал он. – Направь его в тыл; им там скоро займутся.

      Но когда я попросил его вторично, Ковак, не говоря больше ни слова, достал аптечку и встал на колени, чтобы взглянуть на раны стонущего солдата.

      Я взял пулемет и последовал за Францлом, который уже пошел с боеприпасами.

      Шейх приветствовал нас с огромным куском великолепного копченого сала. Одному Богу известно, где он его раздобыл. Мы запихнули его в свои вещмешки. Как раз в это время нас позвал Штрауб – мы должны были проявить величайшую осторожность, входя в любой из домов; большинство из них были заминированы.

      – К черту мины! – сказал Шейх.

      – Мы беспокоимся вовсе не о тебе, – сухо сказал Пилле, – но мы можем лишиться этой свинины.

      Не встречая сколько-нибудь серьезного сопротивления, мы вышли к грязной речушке, которая протекала через середину деревни. Русские, кажется, заняли новые позиции на другом ее берегу. Мы окопались за несколькими из домов.

      Ниже, где речушка изгибалась, через нее был перекинут единственный мост. Там остановилась одиннадцатая рота. Яростная стрельба указывала на то, что она пыталась установить плацдарм. Мобильные артиллерийские установки обеспечивали ей прикрытие. Четыре спонтанно объединившиеся попарно двухсантиметровых ствола ритмично посылали трассирующие снаряды в небольшую рощу на дальнем краю. Тяжелые и легкие пулеметы вели бешеный огонь, а несколько минометов участвовали в этой обработке обороны артогнем. Силы русских таяли.

      С винтовками высоко над головой солдаты одиннадцатой роты вошли в воду. Многие были убиты. Они сгибались пополам и тонули. Но большинству удалось достигнуть другого берега. Там был установлен плацдарм, и дальнейшее продвижение облегчилось.

      Охваченный с фланга, противник стал отступать. Мы без колебаний прыгнули в речку. Грязно-коричневая вода доходила нам сначала до бедер, потом до груди. Течение не было быстрым, но каждый шаг давался с трудом. Я почти не замечал, что у меня насквозь промокла форма, а ил на дне засасывает мои сапоги. Не замечал я и боли в руках, уставших держать над головой тяжелый пулемет. Все, что я видел, было бесчисленными всплесками воды от ударявших повсюду пуль. Мне это совсем не нравилось. Я старался изо всех сил делать большие шаги или прыгать. Это было бесполезно, я продвигался еле-еле. Быстрее… быстрее… еще несколько метров! Я даже закрыл глаза и отрешился от всяких звуков; представил себе, что нам это удалось и мы уже в укрытии и можем перевести дух.

      Мы уже добрались до берега, когда Ковак схватился обеими руками за грудь и согнулся. Он рухнул в воду, захлебываясь.

      – Ковак, Ковак, старина!

      Пилле бросил винтовку и вытащил Ковака обратно на берег.

      – Броденфельд! – крикнул я парню рядом. – Подержи-ка на минутку этот пулемет.

      Но Штрауб был уже рядом с нами.

      – Предоставь это мне! – крикнул он.

      В то время как остальные выбрались на берег и открыли стрельбу из всего, что у них было, чтобы обеспечить нам прикрытие, мы с Пилле подхватили Ковака, который был без сознания, и переправили его через речку обратно. Мы больше не думали о пулях, которые били по воде; мы думали только о нашем друге Коваке и удивлялись, что он все еще жив. Его униформа потемнела от крови, но, может быть, его спасет то, что он крепкого сложения. И если он выживет, то, конечно, будет теперь отправлен домой. Он напишет нам, расскажет нам, что выздоравливает. Он расскажет дома своим родным о нас. Вернется к своей прежней работе и будет рад не исполнять свой долг, убивая других людей.

      Но что за работа была у Ковака? Ах да, он же говорил, что делает кинофильмы. Прекрасная работа, я был бы не против и сам заняться этим делом. Фактически старина Ковак никогда много о себе не рассказывал. Мы даже не знали его полного имени. Мы так долго были вместе. А теперь нам придется обходиться без него. Как же мы хорошо ладили друг с другом, несмотря на то что он был намного старше. Нам будет его не хватать.

      Наконец мы выбрались из воды и добрались до ротной медсанчасти. Как можно осторожнее положили его между другим раненым, у которого, по всей видимости, было ранение в живот, и солдатом из второго взвода, раненного в голову, который метался в бреду.

      Коренастый фельдшер пощупал пульс Ковака, кивнул так, будто был этим доволен, затем расстегнул его гимнастерку. Рубашка была пропитана кровью. Фельдшер быстро разрезал ее, обнажив тело, и занялся открытой раной, которая выглядела ужасно. Ковак глубоко вздохнул и открыл глаза. Со стоном он попытался дотронуться до груди, но фельдшер опустил его руки вниз.

      – Лежи спокойно, – пророкотал он глухим басом. – Не хватало еще занести инфекцию!

      Я озабоченно спросил, когда раненого отправят в полевой госпиталь. Не оборачиваясь фельдшер сказал:

      – Машина гоняет туда и обратно все это чертово время; она будет здесь с минуты на минуту.

      Когда Ковак узнал нас, он попытался поднять голову, но тут же бессильно опустил ее. Его горящие глаза, которые вдруг стали казаться очень большими, перебегали от Пилле ко мне. Затем со слабой, мучительной улыбкой он прошептал:

      – Спасибо, большое спасибо, ребята.

      Красные кровавые пузыри выступили на его губах.

      – Закрой пасть! – оборвал его Пилле, но сказал это так мягко, что грубые слова прозвучали как ласковые. Было ясно, что Пилле старался скрыть свои чувства, и Ковак снова улыбнулся.

      – Вы самые лучшие… – пробормотал он.

      Фельдшер был в ярости.

      – Ради Христа, парень, если тебе дорога твоя жизнь, помолчи, – сказал он. Красная пена становилась все гуще.

      Тем не менее Ковак вновь заговорил:

      – Всего наилучшего пожелайте от меня всем остальным и… – Но его речь вдруг превратилась просто в бульканье.

      Фельдшер прижал перевязку из бинтов к его ране. Черты лица Ковака исказила агония. Потом он опять потерял сознание. Тонкая струйка крови стекала теперь с его подбородка.

      Пилле провел рукой по лбу и стер слезу.

      – Надеюсь, он выдержит, – сказал я и вздохнул. Мы развернулись и пошли обратно, чтобы присоединиться к остальным.

      Вымотанный, я бросился вслед за Францлом, который обернулся и вопросительно посмотрел на меня. Выжимая воду из своей формы, я пожал плечами:

      – Фельдшер думает, что, если повезет, он выкарабкается.

      Погруженный в свои мысли, Францл смотрел не отрываясь на меня несколько мгновений. Затем меня потряс взрыв шрапнельного снаряда.

      – Это подошел танк, – объяснил Францл, не прекращая вести огонь из нашего пулемета, – но он не решается выйти на открытое место.

      Пока я передавал ленту за лентой, пулемет обстреливал очередями убегавших русских. Рядом лейтенант выпрыгнул и побежал за следующий угол, а за ним Зеф и еще несколько человек. Мы тоже сделали несколько прыжков вперед.

      Ведя огонь из стрелкового оружия и бросая гранаты, шаг за шагом мы отвоевывали новую территорию. Повсюду лежали раненые и убитые русские. Зеф ударял по очереди ногой каждого из них, чтобы убедиться, что в них не осталось признаков жизни. Но нам нужно было проявлять осмотрительность; они довольно часто притворялись мертвыми, а потом при первой же возможности стреляли нам в спину. Было очень много брошенного оружия; у нас не было времени ни собирать, ни уничтожать его.

      Подошел второй танк. Повсюду падали осколочные снаряды, и нам пришлось спрятаться в укрытие. Противник воспользовался этим и вновь стал наступать, а гранаты стали рваться почти беспрерывно. Нам ничего не оставалось, как отойти назад.

      Этот парень, Нэгеле, с ангельским лицом, который обращался к нам как к офицерам, когда впервые прибыл из тыла с отрядом резерва, нарвался на пулю. Она попала ему в шею; он умер на месте.

      Санитары бегали со всех ног, оттаскивая раненых в тыл. Пулемет третьего отделения был разбит вдребезги от прямого попадания. Я перетащил боеприпасы от него к нашему пулемету. Ящики были забрызганы кровью.

      Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее мы были вынуждены теперь сдавать территорию. Русские напирали всей своей мощью. В отчаянии мы вызвали противотанковое подразделение. Штрауб направил в тыл курьера.

      Вдруг, к нашему великому удивлению, один из танков вспыхнул, объятый пламенем. Другой запаниковал и вовремя отступил. Наступавшие русские увидели, что остались без поддержки. Их боевой дух угас, и теперь мы брали верх. В считаные минуты рота миновала ранее оставленные позиции и напирала, продвигаясь вперед. Одним махом шаткое положение сменилось нашим преимуществом.

      Зеф, наш татарин, бросил маленькую гранату в окоп, но, прежде чем она взорвалась, огромный русский солдат выскочил из него, как будто его укусил тарантул, бросился на землю и закрыл голову обеими руками. После взрыва он поднял голову и моргал, очевидно пораженный тем, что все еще на земле среди живых. Затем он поднял руки, сдаваясь в плен.

      С русским автоматом в одной руке Зеф умело обыскал карманы пленного. В следующий момент, произошло нечто невероятное. Пленный схватил Зефа за гимнастерку и отвесил ему звонкую пощечину. От нее Зеф отлетел в сторону на пару шагов. Зеф разинул рот от удивления, а русский снова поднял руки. Тогда Зеф дал по нему длинную, продолжительную очередь в упор, и массивная фигура рухнула, как пустой мешок.

      Я взял свои ящики с боеприпасами и побежал догонять Францла, который обогнал меня, пока все это происходило. Обернувшись, я увидел, что Зеф все еще в ярости смотрит на убитого.

      К сумеркам мы очистили деревню от противника, затем заняли позиции по краю высоты и вырыли обычные узкие окопы.

      В этот момент появился сержант Майер, доложивший лейтенанту Штраубу, что он и еще четверо солдат прибыли в его распоряжение в качестве пополнения нашего взвода, понесшего наибольшие потери. Шейх ругался, как извозчик.

      Дело об избиении Майера последствий не имело, несмотря на угрозы Велти, и после этого Майер держался от нас подальше. Но Шейх не был в восторге от присутствия Майера.

      Когда зашло солнце, стрельба затихла и воцарился долгожданный покой. Русские куда-то отползли; ни одного из них не было видно. Чтобы было просторнее, мы легли вне окопов и постарались вздремнуть.

      Я проснулся неожиданно и подумал, что нахожусь в другом мире. В усеянном бриллиантами звезд ночном небе показалась луна. Сонно улыбаясь и глядя на нас, она залила всю местность мягким, бледным светом. Воды извивающейся речушки под нами, с разбросанными по берегам тут и там кучками деревьев, вполне могли быть запечатлены художником-романтиком. Деревня, казалось, спала так безмятежно, что на мгновение у меня возникло искушение принять предстоящее мрачное будущее просто за заключительную стадию ночного кошмара.

      Однако этот дикий зверь, война, был далеко не мертв; он просто дремал. Когда луна на минуту скрылась за плывущими облаками, в небо взметнулись огни и зверь опять задышал.

      Францл и Шейх увлеклись разговором, который вели шепотом.

      – Что-нибудь не так? – спросил я их.

      Шейх подошел ко мне и поднес свою флягу к моему носу.

      – Посмотри, что у меня, – сказал он. – Хочешь глоток?

      Я сделал хороший глоток, но чертовски быстро выплюнул обратно; жидкость обожгла мне язык.

      – Что это такое?

      Шейх ухмыльнулся:

      – Это, дорогой друг, водка, высокоградусная водка. Ты удивлен, да?

      – Должен признаться, удивлен. И где же ее продают?

      – Видишь, вон там? – сказал он. – Тот темный холмик. Это крестьянский фургон, в который попал снаряд, но в нем была бочка, которая осталась невредимой. Она почти целиком заполнена этой водкой.

      Не говоря ни слова, мы стали пробираться туда, чтобы забрать эту бочку. Она оказалась сильно придавлена разбитыми бревнами фургона, так что пришлось вернуться, позвать всех попавшихся нам солдат и взять их с собой, чтобы наполнить емкости. Когда мы это делали, то увидели за пару окопов от нас кое-кого подозрительно наблюдавшего за нами. Это был Майер.

      Когда мы уже основательно опустошили эту бочку с водкой и возвращались назад, появился Майер. Он пришел сюда другим путем с двумя канистрами.

      – Нам нужно было опустошить всю бочку без остатка, – сказал Шейх.

      После этого была большая попойка, с многократными чоканьями бокалами, – или тем, что служило бокалами – и веселыми тостами. Пилле вдруг вздохнул.

      – Эх, ребята! – воскликнул он. – Если бы только мы смогли устроить нормальную пирушку! Я имею в виду настоящий кутеж, как следует окосеть, забыть все это дерьмо, забыть все это…

      Соблазн был велик. В то же время Пилле первым призвал не слишком напиваться. Францл тоже считал, что нам не следует пить слишком много; не годится быть в стельку пьяными – русские могли решиться атаковать до того, как мы протрезвеем. – А может, они нарочно оставили эту водку…

      – А вдруг она отравлена…

      Этого, конечно, исключать было нельзя. Мы сразу же прекратили пить. Шейх поглядел в свою флягу, сделал еще один полный глоток и тщательно его продегустировал.

      – Не знаю, – сказал он, – по мне, вкус нормальный. Но почему бы нам не проверить ее на Майере.

      Мы посмотрели вокруг. Никаких признаков Майера. Где же он?

      – Может, он уже вернулся.

      Тогда у Вилли появилась идея.

      – У нас еще осталось то сало, – сказал он. – Не использовать ли его?

      Совершенно верно, копченое сало. Оно замедлит действие алкоголя. Мы вгрызлись в него зубами. К нему у нас было немного хлеба. Единственно, что было плохо, это то, что сало было чертовски соленым и нам ужасно захотелось пить.

      – Я собираюсь напиться, – объявил Шейх. – Мы все равно погибнем, так какая разница?

      Мы все взялись за фляги и пили, пока нас не сморил сон. Прежде чем отключились, мы увидели, как Майер, шатаясь, вылезает из своего окопа.

      – Так он еще жив, – удовлетворенно сказал Шейх. – Наш чертов «подопытный кролик» жив-живехонек.

      Еще не наступило утро, когда я вдруг проснулся. Меня разбудил протяжный вой, который производила шрапнель, пролетавшая над головой. Я слышал ноющий глухой звук, но никаких взрывов. Ведь все эти снаряды не могли быть простыми болванками? Затем я увидел, что это были зажигательные снаряды, дождем посыпавшиеся на деревню. Масса тяжелого металла со свистом пролетала над головой и падала точно в центре деревни; гигантские струи пламени разлетались во всех направлениях. Деревня, которая казалась совершенно безжизненной, вновь ожила под воздействием огня.

      Лейтенант Штрауб приказал нам готовиться к бою, а пока перенести огонь влево.

      Приготовиться к бою… Это означало либо наступление, либо отход. Я встал и потянулся. Под воздействием выпитого алкоголя я чувствовал себя отвратно.

      Обоими кулаками я сжал свою одурманенную голову, как будто это могло заставить ее проясниться.

      Остальные тоже были не в лучшей форме. Вилли лбом прижимался к холодной земле, а Шейх стоял над ним шатаясь и говорил, что его сейчас вырвет, только тогда ему станет легче.

      Первым это заметил Пилле. Вдруг он закричал:

      – Или я настолько пьян, или что за черт? Посмотрите туда, сзади!

      Он указал на то место, откуда мы вчера начинали свою атаку. Господи, красные огни! Францл вскочил на ноги.

      – Это русские. Но как же это… – Пилле, на которого, очевидно, алкоголь повлиял меньше, чем на остальных, уже указывал в других направлениях. – Они и там тоже! И вон там! Господа, я понял, мы окружены!

      Мы в момент протрезвели. Это слово окружены действовало дьявольски магическим образом на каждого из тех, кому довелось через это пройти. Окружены – значит смерть или, что, может быть, еще хуже, – русский лагерь для военнопленных. Окружены? Это как петля на шее.

      Мы подтянули ремни, взяли на плечи боевое снаряжение и боеприпасы и, бросив еще раз оценивающий взгляд на эти подозрительные огни вокруг нас, присоединились к основным силам роты.

      По пути мы нагнали штабных роты. Двое из них шли впереди, волоча человека, который походил на раненого. Потом мы разглядели, что это Майер.

      – Ублюдок мертвецки пьян. – Человек, который сказал это, сам едва держался на ногах.

      Майер повис между двумя солдатами, и его еле передвигавшиеся ноги подгибались. Он что-то бессвязно бормотал. Шейх не выдержал и прокричал в его ухо новость о том, что мы окружены! Майер был не в состоянии реагировать, но его спутники вздрогнули.

      – Это правда?

      Францл пожал плечами:

      – Проверьте сами. – Он указал большим пальцем через плечо.

      Тогда они по-настоящему разволновались.

      – Что же нам делать с Майером? – недоумевали они.

      Мы продолжали свой путь. Почему мы должны об этом беспокоиться? Францл один раз оглянулся.

      – Что касается меня, – проворчал он, – то пусть бы он лежал тут; русские скоро приведут в чувство негодяя.

      Они его не оставили, но и не особенно с ним церемонились, когда заставляли поспешать.

      Когда лейтенант Штрауб увидел эту процессию, он смертельно побледнел.

      – Пьяный дурак! В такой момент! Погрузите этого скота на ротный грузовик и увезите с глаз долой. Скорее!

      Оба солдата вернулись, как раз когда мы отступали на марше.

      – Что он сказал? – спросил я одного из них.

      – Кто? Старикан? Он сорвал с Майера сержантские нашивки. Для него это как военный суд.

      Мы вытянулись в длинную вереницу и пробирались вдоль речки через горящую деревню. Проходил час за часом. Мы шагали на юг, шагали на запад, затем шагали на восток. Фактически мы шагали по кругу. Дважды завязывались мелкие стычки, было произведено по несколько выстрелов с каждой стороны, и каждый раз мы сразу же отходили. Какого черта они не дали приказ попытаться совершить прорыв?

      Штрауб подтвердил, что мы окружены и шагаем, просто чтобы остаться в живых. Но даже он не имел понятия, чем все это закончится.

      Постепенно нас охватывала нестерпимая жажда, и мы стали потягивать водку из своих фляг. Это на какое-то время помогло, но потом стало еще хуже. Мы сжевали печенье из своих неприкосновенных запасов и остатки сала. Пулемет на моем плече давил, как мешок с углем, и не помогло даже, когда Францл взял его себе, а я понес его ящики с боеприпасами: они тоже были тяжелыми, как свинец. От выпитого алкоголя у меня заплетались ноги, мозги «расплавились», а ноги шевелились машинально, как у автомата. Парень впереди меня сменил шаг, он споткнулся и, я тоже споткнулся. Когда где-то прогремел выстрел и вся колонна остановилась, мне было настолько безразлично, что я даже не поднял головы. Я просто старался следить за пятками идущего впереди, так чтобы можно было шагать с ним в ногу. Был ли я пьян? Я даже не знаю. У всех у нас на кону была жизнь, но до меня это не доходило. Мне было решительно наплевать.

      Ночь принесла прохладу. Длинная вереница людей замерла, и все сделали привал – надолго ли, никто не знал. Я заснул прямо на том месте, где свалился.

      Кто-то тряс меня, но я не обращал внимания.

      – Черт тебя побери, ты, тупой болван, вставай, я тебе говорю!

      Это был Францл, склонившийся надо мной.

      – Мы собираем разведотряд, пойдешь с нами?

      Я сказал, чтобы он шел ко всем чертям, и повернулся на другой бок.

      – Слушай, кто-то пускает сигнальные ракеты вон там, может быть, это кто-то из наших. Мы хотим выяснить, – сказал Францл.

      Я вскочил и посмотрел на огни. Штрауб прокричал:

      – Давайте, пойдем!

      Остальные были готовы двинуться. На негнущихся ногах я заковылял за ними.

      Лейтенант вел нас по открытой местности. И хотя мы использовали каждую неровность для укрытия, мы, должно быть, отчетливо выделялись при лунном свете. Если на лесном пятачке, к которому мы направлялись, были русские, им ничего не стоило подпустить нас к себе поближе и положить всех на месте. Чем ближе мы подходили к этим деревьям, тем с большей неуверенностью пробирались вперед.

      Но должно быть, нам сопутствовала удача. Мы добрались до леса незамеченными. Заманивали ли нас русские в ловушку? Они, должно быть, нас давно заметили и просто выжидали, чтобы наброситься со всех сторон. Треснувшая ветка заставила нас остановиться и ждать. Вдруг огромная ночная птица вспорхнула над нашей головой.

      Полчаса невероятного напряжения, и мы прошли через лес без всяких приключений. В нем противника не было. Затем мы увидели белые сигнальные огни прямо перед собой.

      – Стой, кто идет? – послышался окрик по-немецки.

      Штрауб назвал пароль и выбежал вперед из чащи. Вскоре нас, шумно приветствуя, окружили солдаты. Это была венская дивизия. Никогда еще мягкий мелодичный тон их речи не был так приятен для моих ушей.

      Штрауб взял ракетницу и выпустил одну за другой три белые ракеты. Их огни, прямые, как у свечей, высоко взметнулись над верхушками деревьев, затем медленно упали обратно на землю. Теперь остальные знали, что путь свободен.

      На следующий день я был абсолютным трупом и потерял аппетит. Потом я озадаченно заметил, что моча у меня стала темно-коричневой. Францл сказал, что у меня желтое лицо. Когда медик сказал, что это желтуха, я не был удивлен.

Далее>> Госпиталь и дорога в Сталинград пехотинца Бенно Цизера