История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Loading

"Пятерки" Берджесса

Ракета Третьего рейха

Помимо Бланта, другим значительным приобретением для "пятерки" Берджесса в ее начальный период действия стал Дональд Маклин, студент Тринити Холл-колледжа, с которым восемнадцать лет спустя ему пришлось бежать в Москву. Отец Маклина, сэр Дональд Маклин, был пресвитерианским адвокатом и либеральным политиком, шотландцем по происхождению, родившимся в Англии. Ко времени своей внезапной смерти в 1932 году он был президентом Совета по образованию в национальном правительстве Рамсея Макдональда. Высокие моральные принципы, что для сэра Дональда было главным в жизни, привели его к мысли направить сына в школу Грешема в Холте, что в Норфолке, чей директор Дж. И. Экклз каждому вновь прибывшему мальчику внушал значимость "правды, откровенности и чести, чистоты помыслов, слов и дел, ценности и значимости упорного и честного труда".

Чтобы сохранить непорочность и ограничить сексуальное экспериментирование подростков в дневное время, карманы брюк каждого мальчика зашивались.

Один из самых известных учеников школы Грешема эры правления Экклза, поэт У. Х. Оден писал в 1934 году: "Самая веская причина того, что я выступаю против фашизма, это те фашистские порядки, которые царили у нас в школе". Реакция Маклина на эти порядки была менее выразительной. Нет убедительных оснований утверждать, что он ненавидел (или не очень сильно любил) своего отца или ту публичную школу, в которой пришлось учиться. Он выступал за школу Грешема на турнирах но регби, победил на конкурсе, который давал право поступления в кембриджский Тринити Холл-колледж, что было чуть менее престижно, чем заполучить стипендию для учебы в нем, и вышел из стен школы с абсолютно незапятнанной моральной репутацией. Однако в отличие от Филби и Берджесса он впервые серьезно познакомился с коммунистическими идеями еще в школе. Норман Джон ("Джеймс") Клагман, его школьный друг, который впоследствии стал членом политического комитета Коммунистической партии Великобритании и партийным историком, утверждал, что он стал коммунистом в школе Грешема с целью досадить ее руководству.

Маклин еще в школе начал вести двойной образ жизни, скрыв от отца одновременно то, что он потерял веру в Бога, и то, что его политические взгляды становились все левее и левее. Если он и не был коммунистом к 1931 году, то есть к тому времени, когда стал студентом Тринити Холла, то уж наверняка стал оным на первом курсе. С Берджессом, возможно, его познакомил его друг "Клюггерс", специалист по иностранным языкам из соседнего Тринити-колледжа.

А "хищник" Берджесс, не исключено, стал, первым любовником бисексуального Маклина. Принеся освобождение Маклину от его сексуальных проблем, Берджесс стремительно продвигался вперед к своим другим завоеваниям. Позже он смеялся над тем, что "большое, рыхлое, белое, китообразное тело Маклина" могло вызывать в нем какие-то чувства. На самом деле Маклин был высок, смугл, атлетически сложен и достаточно красив для того, чтобы быть привлекательным, как и Берджесс, для обоих полов. Берджесс также избавил Маклина и от некоторых его политических комплексов. Возможно, именно в течение того осеннего триместра 1933 года, незадолго до поездки в Рим для встречи с Блантом, Берджессу и удалось завербовать его в свою тайную группу, которой предстояло присоединиться к тайной войне Коминтерна против международного фашизма. В ноябре 1933 года Маклин дал интервью основному студенческому журналу Кембриджа "Гранта", в котором были весьма любопытные намеки на его двойной образ жизни, как в сексуальном, так и политическом плане.

Маклин начал интервью с того, что заявил, что личность его тройственна. После чего по очереди выступил в каждой из этих трех ролей. Сначала в роли показного эстетствующего гомосексуалиста по имени Сесилы "Как раз влезал в свои вельветовые штаны, когда ты позвонил... Ты обязательно должен быть у меня на нашей следующей вечеринке. Будет море чудесных цветов, и все будут одеты, как в сказке... ". Затем в роли здоровяка Джека, мужика спортивного вида: "Как раз приступил к бифштексу в "Поросенке и свистке", когда услышал твой вопль. Собралась отличная компашка, и вдобавок здесь чертовски красивые официанточки (подмигивает)". И, наконец, самое сокровенное в Маклине, ужасно серьезный студент, увлекающийся марксизмом, по имени Фред: "Чрезвычайно занят сейчас. Пытаюсь выяснить, был ли Мидлтон Мюррей (!) материалистом или всего лишь диалектиком... Дело вот в чем. Каждый должен работать. Именно поэтому я здесь."

"Фюнфергруппен"

      "Пятерка" Берджесса, как и некоторые немецкие "фюнфергруппен", которые стали для нее прообразом, не имела постоянного членского состава, и не всегда получалось так, что в ее составе было именно пять человек. Одними из первых ее членов были, возможно, Алистер Уотсон и Джеймс Клагман. Однако ни того и ни другого КГБ не приравнивало к классу таких, как Филби, Берджесс, Блант, Маклин и тот "Пятый", который был завербован в 1935 году. Весной 1934 года Берджесс поменял тему своих исследований, и место "Буржуазной революции XVII века" заняло "Восстание сипаев".

Но и на эту работу у Берджесса не хватило творческого запала вследствие того, что его все больше и больше поглощала тайная война против фашизма. В мае, вскоре после того, как Филби вернулся в Лондон и приехал в Кембридж, Берджесс из первых рук получил информацию о том, какие приключения пришлось пережить Филби при его контактах с подпольем Коминтерна в Вене. По словам Горонви Риза восхищение Берджесса Филби было "настолько велико, что трудно было понять, на каких объективных данных оно было основано".

Возможно, также в мае, в одном из кафе Ист-энда состоялась первая встреча Берджесса с Арнольдом Дейчем, которого, как и Филби, он знал просто как "Отто". Берджесс написал Филби письмо, в котором проинформировал о своих успехах по вербовке. Филби, по его словам, "ответил и поздравил его".

Летом 1934 года, с одобрения Дейча Берджесс посетил Германию и Россию в сопровождении оксфордского коммуниста Дерека Блейки (впоследствии погибшего во время Второй мировой войны). Поездка в Германию проходила в драматическое время. Не успели они обсудить с одним молодым немецким коммунистом возможные способы бегства в Россию, как услышали отзвуки ружейной стрельбы. Это было 30 июня 1934 года - "ночь длинных ножей", в течение которой Гитлер сводил счеты со своими соперниками по нацистской партии.

По словам одного из своих доверенных ЛПК, Берджесс за время своего визита в Москву встретился с Пятницким, заведовавшим Отделом международных связей Коминтерна, и Бухариным, бывшим председателем Коминтерна.

Эта поездка еще больше убедила его в том, что он работает на Коминтерн, который вел тайную войну против международного фашизма. Но по возвращении Дейч убедил его в том, что для того чтобы вести тайную войну, ему, как Филби, необходимо уйти в подполье и порвать все видимые связи с Коммунистической партией. Берджесс справился с этим, но, на взгляд его друзей, несколько эксцентрично: он поставил Сталина в один рад с фашистскими диктаторами; определив фашизм как "предвестник будущего". Даже на тайных собраниях "Апостолов" он скрывал свои политические убеждения: "Какую бы идею ни обсуждали, у него всегда были наготове удачная цитата, забавный анекдот, неприличное сравнение или уничижающе находчивый ответ. Если в обществе обсуждался политический вопрос, он предпочитал говорить такими метафорами, смысл которых был мало понятен. Если его прямо призывали высказать свои убеждения, он выкатывал свои яркие голубые глаза и, посмотрев на бросившего вызов своим обезоруживающе улыбающимся взглядом, начинал говорить о чем-то совершенно другом."

Добившись от Берджесса согласия использовать по крайней мере некоторые принципы работы агента НКВД, Дейч также убедил его отказаться от рада идей, входивших в его первоначальный план создания ячейки Коминтерна, задуманной как имитация немецких "фюнфергруппен". С каждым завербованным в Кембридже вели индивидуальную работу сначала Дейч, а затем Малый. Тем не менее Берджесс выказывал полное пренебрежение ортодоксальными принципами этого ремесла, по-прежнему рассматривая агентурную работу как что-то вроде общественной нагрузки, выполняемой совместно с друзьями. Как признался позднее Филби, "именно Берджесс настаивал на поддержании связи между нами всеми". Именно эта настойчивость почти что привела в 1951 году к провалу Филби.

По подсказке Дейча Дональд Маклин оборвал, в то же время что и Берджесс, все свои связи с Коммунистической партией. После сдачи с отличием выпускных экзаменов академического курса иностранных языков в июне 1934 года, желанием Маклина было или поехать в Советский Союз преподавать английский, или остаться в Кембридже и приступить к работе над докторской диссертацией по философии. Темой своей диссертации он видел "марксистский анализ деятельности Джина Келвина и подъем буржуазии". Вместо этого летом он сказал матери, что собирается попробовать поступить на службу в Министерство иностранных дел. Леди Маклин была рада этому, но поинтересовалась у сына, не помешают ли его намерению его коммунистические убеждения. "Ты, должно быть, сочтешь, что верчусь, как флюгер, - ответил тот, - но дело в том, что я недавно отошел от всех этих дел. " Почти весь следующий год он провел с репетитором, жившим недалеко от Британского музея, готовясь к экзаменам для поступления на службу в министерство, которые должны были состояться в августе 1935 года. Сдал он их блестяще. Позднее Маклин рассказывал, как во время последнего собеседования его спросили о его "коммунистических взглядах", проявившихся в Кембридже: "Передо мной тут же встал вопрос: солгать или нагло выкрутиться? Я решил нагло выкрутиться. "Да, - сказал я, - у меня были такие взгляды, и я еще не до конца от них избавился". Думаю, им понравилась моя честность, потому что они закивали, потом посмотрели друг на друга и улыбнулись. Затем председатель сказал: "Спасибо, на этом все, господин Маклин".

Когда в октябре 1935 года Маклин впервые переступил порог Министерства иностранных дел в качестве нового члена Ее Величества дипломатической службы, он стал первым из "великолепной пятерки", кому удалось прорваться в коридоры власти. У Берджесса ушло больше времени на то, чтобы получить доступ к государственным тайнам. К концу 1934 года его исследовательская работа застопорилась, и он решил уйти из Тринити-колледжа. Первой работой, которую ему удалось получить после Кембриджа, была работа в качестве финансового советника матери его друга по Тринити и соратника по обществу "Апостолов", Виктора Ротшильда, позднее лорда Ротшильда. Задачей, рассчитанной на более длительный период, было проникновение в коридоры власти, по возможности, в Секретную разведывательную службу, о чем часто шел разговор на регулярных встречах Берджесса с Дейчем в кафешках Ист-энда. С этой целью Берджесс приступил к эксплуатации, "циничной и сознательной... своего старого круга мальчиков", пустив в ход при этом все свое огромное обаяние, однако, как он позже признался, "никогда не боялся и рук замарать".

Похоже, он предпринял попытку, правда, неудачную, получить место в Исследовательском управлении Консервативной партии, возглавлявшемся сэром Джозефом Бол л ом, бывшим главой Отдела по расследованиям МИ5 и ближайшим советником будущего премьер-министра Невилла Чемберлена. Тем не менее к концу 1935 года Берджесс становится личным помощником молодого члена парламента от Консервативной партии, гомосексуалиста, капитана "Джека" Макнамары, которого, как считал Риз, "учитывая его крайне правые политические взгляды... вполне можно было бы назвать фашистом". "О своем работодателе Гай говорил добродушно-презрительно; он опять был в своей роли Фигаро - слуги, который на самом деле был хозяином... ". Фигаро и его работодатель совершили несколько поездок в нацистскую Германию с целью сбора информации, которые, по словам Берджесса, в большей степени состояли из отчаянных проделок с сочувствующими гомосексуалистами из Гитлерюгенда.

Берджесс наладил великолепные контакты с представителями континентального "гоминтерна". Главным среди них был Эдуард Пфейфер, начальник канцелярии Эдуарда Даладье, министра обороны Франции с января 1936 по май 1940 года и премьер-министра с апреля 1938 по март 1940-го. Друзьям Берджесс рассказывал мрачные истории о том, как "он, Пфайфер и еще два члена кабинета министров Франции... провели вместе вечер в одном из мужских борделей Парижа. Распевая песни и весело смеясь, они танцевали вокруг стола, к которому был привязан обнаженный мальчик, которого они стегали кожаными хлыстами".

В отличие от Филби, Берджесса и Маклина, у Бланта не было необходимости создавать себе образ человека с правыми политическими взглядами. Он никогда не был воинствующим и активным коммунистом, и в его прошлом не было ничего такого, что следовало бы скрывать. Его наполненный марксизмом концептуализм, характерный для его критических работ по искусству 30-х годов, казался слишком отдаленным как от мира большой политики, так и полемики теоретиков-сталинистов. Тем не менее один ведущий критик-марксист обвинил Бланта, возможно, незаслуженно в том, что тот пытался деполитизировать историю искусства и подходил к ней с "формалистических и безнравственных позиций". Основная посылка Бланта, провозглашенная им в 30-е годы, состояла в том, что искусство не может быть отделено от общества: "Произведения искусства создаются художниками; художники - те же люди; люди живут в обществе, и взгляды людей в значительной степени формируются под влиянием того общества, в котором они живут. Таким образом, произведения искусства нельзя рассматривать с исторической точки зрения, разве что с человеческих и в конечном счете социальных позиций. " После поездки в 1935 году в Россию его марксистские симпатии, находившие свое выражение в критических статьях по искусству в журнале "Спектейтор", становятся все более явными. "Интеллектуал больше не боится, - утверждал он, - признаться в том, что его интересуют практические дела в мире, а коммунизм настолько же интересен, как кубизм". Он продолжал призывать к созданию союзов художников и превращению музеев из дворцов развлечений в классные комнаты.

Возможно, именно после поездки в Россию начались регулярные встречи Бланта с Арнольдом Дейчем. Дейч уговорил Бланта, критика-радикала в мире искусства, сделать вид, что он абсолютно не интересуется делами партии. Майкл Стрейт, молодой американский экономист из Тринити-колледжа, вступивший в марте 1936 года в общество "Апостолов", пришел к выводу, послушав выступления Бланта на заседаниях общества, что тот "абсолютно не интересуется политикой". Только в начале 1937 года, когда Блант попытался завербовать его в качестве советского агента, тот понял, как он в нем ошибался.

Джон Кэрнкросс

      Самым важным агентом, завербованным Блантом, был "Пятый"- Джон Кэрнкросс, студент Тринити-колледжа. Вместе с Филби, Берджессом, Блантом и Маклином он был известен Центру как член "великолепной пятерки", самой сильной группы заграничных агентов за всю историю КГБ. Однако, если бы не гипотезы о заговоре, сопровождавшие сэра Роджера Холлиса на протяжении всей его карьеры, не другие ложные следы, сбившие с толку многие издания, начавшие охоту за иностранными агентами в 80-х, Кэрнкросс был бы разоблачен как "Пятый" еще до того, как появились неопровержимые свидетельства Гордиевского. И хотя он был публично изобличен последним из пяти, ему удалось проникнуть в гораздо большее число коридоров власти и разведывательных служб, чем остальные четверо.

Не прошло и десяти лет после окончания Кембриджа, как он поочередно служил в Форин Оффисе, казначействе, личной канцелярии министра правительства, школе шифровальщиков правительственной связи и Секретной разведывательной службе. Гордиевский вспоминал, что Дмитрий Светанко, бывший тогда начальником Британского отдела Первого главного управления КГБ, отзывался о Кэрнкроссе "с благоговейным ужасом, восхищением и почтением". "Успехи Кэрнкросса равнозначны достижениям любого из "Пятерки", за исключением Филби", - говорил Светанко. Его учебные успехи были не менее блестящи, чем у остальных членов "Пятерки". Кэрнкросс родился в 1913 году в Глазго в семье со скромным достатком, но одаренной интеллектуально. Его старший брат Алек (который не имел связей с КГБ) стал выдающимся экономистом. Он был главой правительственной экономической службы, возглавлял колледж Св. Петра в Оксфорде, а затем стал президентом университета города Глазго. Как и Алек, Джон поступил с правом на получение стипендии в Академию Хамильтон, что под Глазго.

В 1930 году, когда ему исполнилось семнадцать, вероятно, находясь уже под влиянием политических традиций "красного" Клайдсайда и социальных несправедливостей "великой депрессии", он поступает в университет города Глазго, где в течение двух лет изучал французский и немецкий языки, политэкономию, а также английский. Затем едет в Европу совершенствовать свое знание языков, и 1933-1934 учебный год проводит в парижской Сорбонне.

За год получает там степень кандидата филологии, его принимают с правом на стипендию в кембриджский Тринити-колледж, и тогда же он, возможно, налаживает контакты со Всемирным комитетом помощи жертвам германского фашизма, возглавляемый Мюнценбергом. Ко времени приезда в Тринити-колледж для продолжения изучения французского и немецкого, октябрю 1934 года, Кэрнкросс был откровенным коммунистом. Степень, полученная в Сорбонне, позволила ему пропустить первую часть курса аспирантуры по иностранным языкам и получить звание бакалавра гуманитарных наук всего за два года. В Кембридже одним из наставников Кэрнкросса по французской литературе оказался Энтони Блант, который провел с ним курс еженедельных индивидуальных занятий (или "консультаций", как говорят в Кембридже).

Покровительственные манеры и книжное знание марксизма Бланта, абстрагированное от суровой правды классовой борьбы, раздражало молодого и пылкого шотландского коммуниста. Кэрнкросс вспоминал: "Он не нравился мне, а я ему. " Блант тем не менее взял его. на заметку, а затем свел с Берджессом, встреча с которым произошла во время одного из приездов последнего в Кембридж, и была установлена тесная связь. Сорок лет спустя Кэрнкросс дал интервью, в котором, скрыв большую часть того, что он сделал для КГБ, признался, что увидел в Берджессе человека "крайне интересного, обаятельного и совершенно безжалостного". В один из своих приездов в Кембридж в 1935 году Берджесс завербовал Кэрнкросса в качестве агента Коминтерна для ведения тайной войны против международного фашизма и свел его с Арнольдом Дейчем. (151) К 1936 году Кэрнкросс порвал все видимые контакты с Компартией и подал прошение о приеме в Форин Оффис. Летом 1936-го он окончил Кембридж с наивысшими отличиями в иностранных языках, ему было предложено место в аспирантуре колледжа, и, помимо всего прочего, он лучше всех сдал приемные экзамены в Форин Оффис. Он получил на сотню очков больше, чем блистательный Кон О'Нил из колледжа Ол Соулз (впоследствии ведущий британский дипломат). Осенью Кэрнкросс стал, после Джона Кинга и Дональда Маклина, третьим советским агентом в британском Министерстве иностранных дел.

"Кембриджская пятерка"

      "Кембриджская пятерка" набирала обороты, капитан Кинг передавал важную информацию из Министерства иностранных дел Пику, а Дейч тем временем организовал шпионскую группу в Вулвичском арсенале. Все это заставило ИНО в начале 1936 года послать в Лондон Малого, где тот сосредоточил в своих руках всю нелегальную деятельность НКВД. "Легальный" резидент НКВД в советском посольстве в Лондоне, Арон Вацлавович Шустер никакого участия в подобных операциях не принимал; он только предоставил канал связи с Московским центром, а также оказывал прочую нелегальную поддержку. Слуцкому, который стоял во главе ИНО, импонировал дар Малого вербовать, вдохновлять и завоевывать преданность своих агентов, хотя его и беспокоило, что тот постоянно мучился угрызениями по поводу своего прошлого. После пьяных вечеров, проведенных в ресторане с кем-нибудь из агентов, Малый начинал вспоминать все ужасы, свидетелем которых ему пришлось оказаться. Хеда Массинг писала: "Стоило ему, всегда рассудительному и такому светскому человеку, выпить, как он впадал в жуткую депрессию и начиналось самобичевание. Когда все эти кошмары начинали выбираться из-под такого ухоженного фасада, по спине пробегал холодок."

У Малого был страстный роман с Гердой Франкфуртер, которая была агентом Игнатия Райсса. Но, по словам Хеды Массинг, "в Москве хорошо знали о его пристрастии к спиртному и заставили его жениться на русской девушке, которую он не любил. Она играла роль няньки и надсмотрщика. " Малый с женой приехали в Лондон в начале 1936 года по поддельным австрийским паспортам на имена Пола и Лидии Харт. Капитану Кингу он представился как "господин Петерсен", сотрудник несуществовавшего голландского банка. Именно этот банк, как сказал Кингу Пик, его куратор из НКВД, покупал информацию, полученную из Министерства иностранных дел. Вначале Кинг заносил по дороге домой копии документов из Министерства иностранных дел Пику на работу у Букингемейт.

Оттуда копии документов доставлялись Маю инженером-электриком, членом Компартии Великобритании, Брайаном Гоолд-Вершойлом (по кличке "Друг"), который в течение нескольких лет работал курьером Коминтерна. Гоолд-Вершойл, который взбунтовался против системы образования в государственной школе и, вдохновленный романтическими представлениями о советском государстве рабочих и крестьян, верил в то, что исполняет политические указания Коммунистического Интернационала. Он был поражен, когда однажды увидел в открытом пакете Кинга документы Министерства иностранных дел. Наиболее важные материалы от Кинга Малый передавал по телеграфу в Москву из советского посольства в Кенсингтоне, под именем Манн. Остальное отправлялось через Гоолд-Вершойла или другого курьера, и все это переснималось в студии Вольфа Левита, немецкого фотографа, работавшего на НКВД. Сначала Дон Маклин, который начинал работу в Министерстве иностранных дел с Лиги Наций и Западного управления (по отношениям с Голландией, странами Иберийского полуострова, Швейцарией и вопросам Лиги Наций), имел доступ к ограниченному числу документов Министерства иностранных дел, чем более скромный Кинг, который находился в стратегически более выгодном месте.

Пожалуй, наиболее важными были данные, которые он передавал НКВД насчет Гражданской войны в Испании, о чем Маклин позднее писал: "Все мы были единодушны в нашем желании, чтобы правительства Франции и Советского Союза вмешались и спасли правительство Испании от Франко и фашистов... " Вполне может быть, что именно он передал в НКВД преувеличенные данные о том, что британская политика невмешательства была частью более широкой политики потворствования Германии с целью оставить Сталина один на один с фашизмом. Однако Малый в основном рассматривал Маклина как "долгосрочного" агента, давая ему указания, пока тот начинал свою карьеру в Министерстве иностранных дел, больше внимания уделить именно продвижению по служебной лестнице, а не сбору разведывательных данных. И Маклин здесь явно преуспел. Отдел кадров дал ему самые лестные характеристики, когда рекомендовал его в марте 1938 года послу Великобритании во Франции в качестве третьего секретаря посольства, что должно было стать его первым назначением на работу за границей: "Маклин, сын покойного сэра Дональда Маклина, который может быть вам известен в качестве члена парламента от Либеральной партии, достиг огромных успехов за два года своей работы в министерстве и является гордостью Западного управления. Как человек он очень приятен и проявил большие умственные способности. К тому же он симпатичен внешне, и мы считаем, что в Париже он будет пользоваться успехом как в общении с людьми, так и на работе."

К тому времени Маклин завоевал такую репутацию, что его прочили на должность постоянного помощника министра. Джону Кэрнкроссу, который пришел в Министерство иностранных дел через год после Маклина, осенью 1936 года, не удалось так же быстро зарекомендовать себя. В последующие два года он работал в Америке, в Лиге Наций, в Западном и Центральном управлениях, но настоящего места себе так и не нашел. Некоторое время он работал вместе с Маклином в Западном управлении, получив, по его словам, доступ к "бесконечному количеству ценной информации о ходе Гражданской войны в Испании". У Кэрнкросса не было столько естественного обаяния и такого умения общаться, как у Маклина. И хотя он и пытался наладить широкие контакты в Уайтхолле, друзей завести так и не удалось. Сэр Джон Колвилл, помощник личного секретаря Невилла Чемберлена, а позднее личный секретарь Черчилля, считал, что он "очень умен, но временами ведет себя неадекватно и занудно". Позднее он вспоминал, что "Кэрнкросс всегда приглашал людей пообедать с ним... Ел он очень медленно. Я просто никогда не видел, чтобы кто-нибудь ел медленнее. " Кэрнкросс подробно записывал свои разговоры за обедом в Уайтхолле, а затем передавал в НКВД. После года работы в Министерстве иностранных дел, Малый предложил ему подумать о переходе в Министерство финансов, так как там, в отличие от Министерства иностранных дел, у НКВД еще не было своих людей. И он перешел туда в октябре 1938 года. В Министерстве иностранных дел, пожалуй, даже вздохнули с облегчением, понимая, что его неуклюжесть не помогла бы ему стать настоящим дипломатом. Берджесс, безусловно, расстроился, увидев, что Кэрнкросс, которого он завербовал, сумел быстрее проникнуть в Уайтхолл, чем он сам. В конце 1936 года он устроился на "Би-Би-Си" в качестве продюсера. После курса подготовки и работы в качестве продюсера, вероятно, над серией "Поддерживайте форму вместе с мисс Кигли", он перешел в Отдел встреч и передач для семьи (ныне "Радио-4"), где стал искать людей с прошлыми или настоящими связями в разведке, и предлагал им выступить по радио.

Наиболее важной из таких фигур был Дэвид Футмен, заместитель руководителя (а позднее и руководитель) Управления политической разведки СИС. Можно себе представить, что было бы с Футменом, представь он себе хоть на секунду, что продюсером его выступления об Албании летом 1937 года был агент НКВД. Но он и через год не догадался и, увлеченный пристрастием Берджесса к международным событиям, помог ему найти работу в СИС. Берджесс проработал так еще несколько лет, регулярно возвращаясь в Кембридж для встречи с "апостолами" и друзьями. Перед тем, как уйти из Тринити и устроиться в Уорбургском институте в Лондоне в 1937 году, Блант проконсультировался с Берджессом насчет подходящих агентов для советской разведки. Майкл Стрейт, после того, как его самого пытался завербовать Блант в начале 1937 года, сделал вывод, что Берджесс являлся "той фигурой, что скрывалась за Энтони". Главным агентом, которого завербовал Блант, стал Леонард Генри Лонг, по прозвищу "Лев". Он появился в Тринити, уже будучи коммунистом, в октябре 1935 года, с отличными оценками в учебе и дипломом по современным языкам. "Я был мальчишкой из рабочей семьи, - вспоминал Лонг. - Чувство общественной несправедливости сидело глубоко во мне. " Блант следил за его прогрессом с французским и, пожалуй, сыграл решающую роль в том, что того выбрали в "апостолы" в мае 1937 года. Почти в это же время Блант завербовал его в НКВД. Так же, как и Стрейта, Лонга подкупило то, что при вербовке Блант скорее проникался к будущему агенту, вместо того, чтобы пытаться указывать ему. Как вспоминал Лонг, "Блант никогда не пытался шантажировать или запугивать меня, потому что мы глубоко верили в дело строительства коммунизма. " В годы Второй мировой войны Лонг, как советский субагент, подчинялся лично Бланту.

Ким Филби

      Ким Филби стал самым важным агентом из всей "великолепной пятерки", хотя он и шел к этому медленнее, чем остальные. По возвращении из Вены он занялся скучной работой в "Ревью ов ревьюз", все сильнее осознавая, насколько мала его роль в тайной войне с фашизмом и сколь малого он добился в смысле обретения поддержки со стороны Дейча. Первым, хотя и небольшим, успехом явилось признание со стороны профашистского Англо-германского товарищества, насчет которого существовал секретный меморандум Министерства иностранных дел, осуждавший его "постоянную связь" с Геббельсом и немецким Министерством пропаганды и просвещения. Филби самозабвенно работал в товариществе на временной основе, и уже появилась надежда устроиться на постоянную работу в новом журнале о торговле, который должен был издаваться на немецкие деньги. С этой работой так ничего и не вышло, но Филби несколько раз встречался с послом Германии в Лондоне, фон Риббентропом, и не раз был в Министерстве пропаганды Геббельса в Берлине. В июле 1936 года Филби находился в Берлине. Там он узнал о начале Гражданской войны в Испании. Именно тогда он получил свое первое задание как разведчик, работая в качестве журналиста. В его мемуарах читаем: "Моим непосредственным заданием была добыча из первых рук информации по всем аспектам военных действий со стороны фашистов. " Как всегда, его мемуары рассказали не обо всем. А вот данные, которые приводит Гордиевский, позволяют разгадать тайну работы Филби в Испании.

В начале 1940 года перебежчик из НКВД Вальтер Кривицкий находился в Англии. Там он был допрошен Джейн Арчер, которую Филби считал вторым наиболее способным сотрудником МИ5 из тех, с кем он встречался. В своих мемуарах Филби пишет, что Арчер вытянула из Кривицкого "заманчивый клочок информации о молодом английском журналисте, которого советская разведка послала в Испанию, когда там шла Гражданская война". Этим "молодым английским журналистом" был Филби. А "заманчивый клочок информации" касался плана убийства генерала Франко. В начале 1937 года Ежов передал Маю указания послать своих британских агентов в Испанию под видом журналистов, чтобы те внедрились в окружение генерала Франко и помогли организовать его убийство. Филби удалось убедить одно лондонское журналистское агентство выдать ему бумагу об аккредитации как вольнонаемного репортера по военным событиям. В феврале 1937 года он приехал в Испанию. По приезде он без конца стал добровольно посылать в газету "Тайме" статьи о боевых действиях из районов, контролируемых войсками Франко. Еще не успев толком начаться, карьера Филби как советского агента в Испании однажды чуть не оборвалась. Сам он считал, что избежал разоблачения буквально благодаря своим зубам. Он жил в Испании уже два месяца, когда однажды посреди ночи его разбудил громкий стук в дверь. Это были солдаты националистической Гражданской гвардии. Одеваясь под пристальным взглядом гвардейцев, он вспомнил, что оставил в заднем кармане брюк шифр НКВД, написанный на клочке папиросной бумаги. По дороге в штаб избавиться от бумажки не удалось, а когда пришли, его провели в кабинет, освещенный лишь яркой лампой без абажура. Допрос проводил "невысокого роста майор Гражданской гвардии, немолодой, лысый и с тоскливым лицом".

Но до этого ему приказали вывернуть карманы. Последовавшие секунды были одними из самых решающих в судьбе Филби. "Сначала я вынул бумажник и бросил его на стол, подкрутив в последнюю секунду, и тот полетел в дальний угол стола. Как я и ожидал, все трое бросились за ним и растянулись на столе. Передо мной остались лишь три задницы. Я выхватил клочок бумаги из кармана, смял и проглотил. Его больше не существовало. " После этого Филби стало везти. В мае он стал штатным сотрудником "Тайме", одним из двух корреспондентов этой газеты в националистической Испании. Он едет в Лондон, где обговаривает свои обязанности в "Тайме" и свое задание с Маем. По возвращении в Испанию, Филби укрепляет свою "крышу": он заводит любовницу, лэди Фрэнсис Линдсей-Хогг, по прозвищу "Зайчонок". Убежденная роялистка, она до развода была женой английского баронета. Филби отлично притворялся даже в постели. Леди Фрэнсис вспоминала, что он никогда "и близко не упоминал социализма, коммунизма и тому подобного". К концу года Филби стал местным героем. Троих журналистов, ехавших с ним на машине, смертельно ранило артиллерийским снарядом. Филби только задело. Он скромно сообщал читателям "Тайме": "Вашего корреспондента... отвезли в пункт первой помощи, где быстро обработали легкие ранения головы.

А тем временем испанские офицеры самоотверженно пытались спасти остальных пассажиров машины, хотя вокруг рвались снаряды. " 2 марта генерал Франко собственноручно повесил Красный крест воинской доблести на грудь Филби. Единственный член парламента Великобритании от Коммунистической партии, Вилли Галлахер, выразил протест в Палате общин. Филби позднее вспоминал: "Мое ранение в Испании неоценимо помогло моей работе - как журналиста и разведчика. До этого британских журналистов сильно критиковали офицеры Франко, которым казалось, что британцы все коммунисты, так как слишком многие воевали на стороне интернациональных бригад. После моего ранения, собственноручного награждения Франко я стал известен как "англичанин, которого наградил Франко". Передо мной распахнулись многие двери. " По словам одного британского дипломата, "Филби знал едва ли не все о степени немецкого и итальянского участия на стороне Франко". Сведения из лагеря Франко Филби передавал сотрудникам НКВД, с которыми он встречался на той стороне границы с Францией у Андеи и Сен-Жан де Люз. Задача, для выполнения которой Малый посылал Филби в Испанию помочь в физическом устранении Франко, - летом 1937 года была отменена, еще до того, как Филби вошел в доверие среди окружения Франко. В июле 1937 года Малого вызывают в Москву. Паранойя политических репрессий бросила тень подозрения на многих офицеров ИНО.

Обошла она лишь немногих. Религиозное прошлое Малого и его нежелание прибегать к террору бросали на него серьезные подозрения. Высокая оценка его работы Ежовым и благодарность от Сталина в предыдущий год давали ему хотя бы какую-то надежду, что он сможет противостоять обвинениям, которые будут против него выдвинуты. Но больше всего его тянуло домой некое чувство фатальности. Вот что он сказал Элизабет Порецкой, жене Игнатия Райсса: "Что они меня здесь убьют, что там. Так лучше умереть там. " Александр Орлов, который отказался вернуться, вспоминал, как Малый сказал ему: "Как бывший священник, я вряд ли могу на что-то надеяться. Но я решил поехать, чтобы никто не мог сказать: "А может, этот священник действительно был шпионом?" В Зале славы ПГУ подпись под портретом Малого гласит, что он был расстрелян в конце 1937 года. После того, как расстреляли Малого, Ким Филби остался без постоянного связного почти на год. Когда Малый был отозван, окончательные детали плана убийства генерала Франко, в котором был задействован Филби, еще ждали своего утверждения в Центре, в Москве.

Поэтому план отложили. План убийства был, по крайней мере частично, поставлен под удар изменой Вальтера Кривицкого, которому были известны кое-какие детали, в том числе про участие в нем "молодого английского журналиста". К тому же НКВД немного изменило первоочередность задач. В оставшиеся годы гражданской войны уничтожение троцкистов в Испании стало более важной задачей, чем уничтожение Франко. Если бы Малого не вызвали в Москву, его могли бы арестовать в Лондоне. Хотя МИ5 и не было известно ни о проникновении НКВД в Министерство иностранных дел, ни о вербовке "кембриджской пятерки", один из его агентов, Ольга Грей, смогла войти в доверие организатора советской шпионской группы Перси Глейдинга в Вулвичском арсенале, давнишнего агента Коминтерна, работавшего сначала под руководством Дейча, а затем Малого. В феврале 1937 года Глейдинг попросил Грей снять в Кенсингтоне конспиративную квартиру. Два месяца спустя на квартиру пришел Малый, которого Глейдинг представил как "господина Петерса". Ольге Грей он был представлен как "австриец, воевавший в русской кавалерии". 16 августа, несколько недель спустя после того, как Малого отозвали, Глейдинг приехал на квартиру с Дейчем, которого он представил как "господина Стивенса". Грей согласилась помочь "господину Стивенсу" переснять документы, которые принес туда Глейдинг.

Она не была сильна в языках и не смогла определить национальность "Стивенса", тем более узнать, кто он на самом деле. Арнольд и Жозефина Дейч в ее присутствии разговаривали на французском. В конце октября Грей обратила внимание на регистрационный номер документа, с которого Жозефина Дейч снимала фотокопию. МИ5 удалось выяснить, что это была схема нового 14-дюймового морского орудия. В начале ноября Глейдинг сообщил, что "Стивенсы" возвращаются в Москву, так как заболела их дочь. "Госпожа Стивене" собиралась остаться в Москве, а ее муж вряд ли вернется в Лондон до Рождества. А Грей попросили освоить аппарат для пересъемки документов, который принесла "госпожа Стивене", чтобы она могла переснять эту работу у последней. В отличие от причин вызова в Москву Малого, вызов семьи Дейч был вызван не столько паранойей повальных арестов, сколько опасением за надежность их "крыши". Летом 1937 года агент Коминтерна, Эдит Тьюдор-Харт, которую НКВД использовало в основном как курьера, потеряла записную книжку с подробностями шпионской деятельности Дейчей. Почти в то же время Дейчу было отказано в просьбе об основании частной компании с ограниченной ответственностью, что обеспечило бы ему постоянный опорный пункт в Лондоне. Разрешение на проживание в стране заканчивалось, и его вызвали в полицию, чтобы узнать, когда он собирается покинуть страну.

После ареста Глейдинга и шпионской группы Вулвичского арсенала Специальной службой Департамента уголовного розыска в январе 1938 года, у Дейча не осталось никакой надежды на возвращение в Великобританию. Были бы МИ5 и упомянутая выше служба порасторопнее, они могли бы арестовать Малого или Дейча, а может быть, и обоих. Но они надеялись выждать и раскрыть как можно больше участников группы перед тем, как арестовать Глейдинга. В МИ5 никто не знал, что к началу 1938 года НКВД планировало отозвать всех своих резидентов в Лондоне вместе с теми, кто работал нелегально. В отличие от Малого и большинства (если не всех) резидентов в Лондоне, Арнольд и Жозефина Дейч не были расстреляны по возвращении в Москву. Арнольд работал несколько лет в Центре в качестве эксперта по почерку и подделкам. В Зале славы ПГУ под портретом Дейча сказано, что он был сброшен на парашюте в своей родной Австрии в 1942 году для ведения разведывательных операций за линией фронта, но был вскоре схвачен и казнен нацистами. После того, как в конце 1937-го из Лондона исчезли Дейчи и все резиденты НКВД, "великолепная пятерка" и другие советские агенты в Великобритании остались без управления и поддержки. Хотя некоторым "брошенным" агентам и удавалось время от времени вступать в контакт с сотрудниками НКВД на континенте, в течение 1938 года работа была серьезно нарушена как в смысле поступления сведений в Московский центр, так и в их обработке в подвергшемся крупным "чисткам" ИНО. Многие недооценивают значение первого периода советского проникновения в Уайтхолл, который закончился, когда были отозваны Малый и Дейч.

Главным достижением явилась вербовка двух шифровальщиков - Олдхама и Кинга и двух молодых дипломатов - Маклина и Кэрнкросса в Министерстве иностранных дел. Передаваемые ими документы были, безусловно, важны, тем более, что они помогали дешифровальщикам сводного отдела по перехвату Четвертого Управления НКВД. Появился миф, будто шифры раскрываются просто гениальными математиками, а сегодня им помогают огромные компьютеризированные базы данных. На самом же деле, большинство сверхсложных шифров и шифровальных систем, которые открыли доступ к информации, были разгаданы частично благодаря сведениям, полученным о них по каналам разведки. В тридцатых годах советские дешифровальщики опирались на гораздо более широкую поддержку разведки, чем их западные коллеги. Все четыре агента НКВД в Министерстве иностранных дел передавали британские дипломатические телеграммы на обычном языке, которые иногда можно было сравнить с шифрованным вариантом, что являлось подспорьем в раскрытии шифров. У всех четырех была также возможность самим поставлять данные по системам шифров. И хотя у Гордиевского на этот счет не так уж и много прямой информации, вполне можно сделать вывод, что успехи советских дешифровальщиков, читавших японские шифрограммы, можно сравнить с успехами в отношении британских шифрограмм. Как и все прочие службы НКВД и Четвертого Управления, волна репрессий не обошла и советскую службу перехвата. В конце 1937 года Глеб Бокий, начальник сводного отдела по перехвату Четвертого Управления НКВД, и его заместитель, полковник Харкевич, были расстреляны. После ареста Бокия в его квартире был найден тайник с золотыми и серебряными монетами. Недолго проработал и его преемник: он был арестован через месяц. Однако на более низком уровне шифровальщики не так пострадали от репрессий, как ИНО. С. Толстой, возглавлявший сектор Японии, - пожалуй, наиболее эффективный в отделе, - работал в этой должности и в период репрессий, и во время Второй мировой войны. Стоило НКВД оправиться от репрессий и возобновить активную деятельность, его агенты в Великобритании и других странах добились еще больших успехов, чем раньше. Во время Второй мировой войны советским агентам удалось обосноваться не только в Уайтхолле, но и в самой британской разведке.

Соединенные Штаты

      Хотя на протяжении почти всех тридцатых годов Соединенные Штаты интересовали советскую разведку куда меньше, чем Великобритания, внедрять туда агентов оказалось значительно проще. Как и в Британии, самым важным достижением советского шпионажа в довоенный период, направленного против Соединенных Штатов, была огромная помощь в деле становления радиотехнической разведки. До Второй мировой войны и во время нее посольство США в Москве было попросту напичкано советскими агентами. Ни одной другой крупной державе не приходилось так отбиваться от наплыва агентуры идеологического противника. Дипломатические отношения с СССР Соединенные Штаты установили в ноябре 1933 года. В то время у США не было гражданской разведывательной службы, а военная разведка не могла похвастаться крупным или хотя бы мало-мальски организованным штатом сотрудников. Первый посол США в Москве, Уильям Буллитт, в 1936 году писал в госдепартамент: "В Советский Союз ни в коем случае нельзя засылать шпионов. В отношениях с коммунистами нет средства эффективней или более обезоруживающего, чем абсолютная честность."

Честность эта достигала размеров поистине обезоруживающих. Один из первых сотрудников Буллитта в Москве позже вспоминал, что зимой 1933 - 1934 гг. у посольства не было ни шифров, ни сейфов, ни дипкурьеров, ни даже элементарных правил безопасности: "С правительством мы связывались по обычному телеграфу, и послания наши запросто лежали на столе, для всеобщего обозрения. " Когда все же решили установить систему безопасности, выяснилось, что она напрочь никуда не годится. По просьбе Буллитта, на охрану его посольства прибыли морские пехотинцы. В других посольствах пока такого не было. НКВД быстро подсунуло им девчонок посмазливей. "Чип" Болен, служивший в посольстве, как и Кеннан, с первых дней, а впоследствии выросший до посла, опять же в Москве, сидел себе однажды в фойе гостиницы "Савой", где тогда располагались морские пехотинцы. Вдруг к стойке администратора подходит накрашенная бабенка и говорит, что ей надо в номер сержанта О'Дина. "Я, - говорит, - его преподаватель русского языка." Вот такими-то учителями НКВД и завербовал как минимум одного из первой группы шифровальщиков в посольстве, Тайлера Кента, который, видимо, передавал разведке шифроматериалы и секретные документы.

Резиденция посла в Спасо-хаус была столь же доступна для проникновения, сколь и само посольство. Болен позднее вспоминал, что телефоны "то и дело монотонно позвякивали и днем, и ночью, а когда трубку брали, то никто не отвечал - только пыхтели да озадаченно молчали". Сторож Сергей с хитрецой говорил, что дышал в трубку бывший наркоминдел Чичерин. Тот после ухода в отставку совсем спятил, а жил неподалеку, один. Хоть Сергей и вел себя вроде прилично, и услужлив был, но все же помог организовать прослушивание посольства из своей квартиры, которую все время держал на замке. Лишь по возвращении Болена послом в 1952 году, он потребовал ключи от квартиры Сергея. Понятное дело, что пока ключи с недовольством выдали, а на эту процедуру потребовалась не одна неделя, всю аппаратуру уже успели вывезти. Сам Сергей вскоре уволился.

 Большинство американских дипломатов в 30-е годы и понятия не имели о сноровке, с какой советская разведка внедряла своих агентов, а о радиотехнической разведке совсем ничего не знали - есть она или нет. Меньше всех понимал в этих делах Джозеф Дэвис, который сменил Буллитта на посту посла и продержался целых два года - с 1936-го по 1938-й. По мнению Болена, "он отправился в Советский Союз в блаженном неведении о самих основах советской системы и идеологии... Он даже смутно не мог себе представить чисток и репрессий, почти что принимая на веру версию о заговоре против Страны Советов. " Полковник (а позже и бригадный генерал) Филлип Р. Феймонвиль был военным атташе посольства США в Москве с 1934-го по 1939 год. Хоть он и бегло говорил по-русски, в отличие от многих, разбирался в советских делах он еще хуже, чем Дэвис. Болен считал, что полковник совсем "подвинулся на русских".

Майор Айвэн Д. Йитон, служивший в Москве военным атташе с 1939-го по 1941 год, считал Феймонвиля "жертвой НКВД". Когда Йитон отправлялся в 1939 году в Москву, Феимонвиль, уже находившийся в Вашингтоне, дал ему два секретных французских армейских устава и попросил передать их другу - бойцу Красной Армии. Феймонвиль очень настойчиво рекомендовал Йитону своего русского шофера, который, по его словам, "будет вам самым ценным человеком в Москве". Поэтому-то Йитон тут же уволил шофера. Через две недели он столкнулся с ним снова - тот был одет в форму НКВД с капитанскими погонами.

Приехав в Москву, сначала в должности помощника военного атташе, Йитон поразился бездарной организации системы безопасности. Посольские шифры уже давно можно было спокойно печатать в газетах. Сотрудники консульства вовсю гуляли с девочками из щедрого НКВД. От внимания Йитона не ускользнули и гомосексуальные контакты в посольстве.

За старшими сотрудниками посольства вовсю бегали балерины из московской труппы, конечно, с подачи НКВД. Вот что говорит Болен: "В посольстве постоянно крутились две-три балерины. Обедали, ужинали, сидели, пили, болтали чуть не до рассвета... Завязывались многочисленные временные связи. " Все же попытки соблазнить посла, похоже, успеха не принесли. Одна балерина постоянно торчала в посольстве, демонстрируя пламенную любовь к Буллитту, которого велеречиво называла "мое солнце, луна и звезды", но успеха вроде так и не добилась.

Критика, которую Йитон обрушил на посольскую систему безопасности, только раздражала его коллег. Когда Йитон доложил, что французская экономка Лоуренса Стейнгарда, бывшего послом с 1938-го по 1942 год, приторговывала посольским провиантом на "черном рынке", посол Йитону не поверил и пожурил его. Вскоре перед тем, как госдепартамент ввел новые шифры, а произошло это в начале 1940 года, Йитон решился на свой страх и риск пригласить через военную разведку в Вашингтоне агента ФБР для проверки посольства и предотвращения утечки новых шифров.

Агент, который приехал под видом дипкурьера, заглянул как-то ночью в шифровальную комнату и увидел, что сейфы стоят открытыми, а шифровальные блокноты лежат себе спокойно на виду вместе с сообщениями. Как-то раз дежурный шифровальщик запросто отлучился по своим делам почти на час, конечно же, оставив дверь в шифровальную комнату открытой. Очевидно, что русский персонал посольства США, почти столь же многочисленный, как и американский, без труда мог получить доступ к шифрам и секретным документам. Вот что сообщил агент в ФБР: "Не в состоянии найти себе приличное женское общество, мужской персонал посольства пользуется услугами группы советских проституток... Есть сведения, что эти женщины являются постоянными информаторами ГПУ. " Кроме того, в шифровальной комнате посольства предавались половым извращениям. Вскоре по результатам проверки ФБР "небольшую группу холостяков" отозвали в Вашингтон, а в систему безопасности посольства внесли некоторые усовершенствования.

Но беда в том, что агент ФБР не был специалистом в технике. Ему не пришло в голову поискать прослушивающие устройства. Когда наконец этим занялись в 1944 году, электрик из ВМС раскопал 120 спрятанных микрофонов лишь при первом поверхностном осмотре здания. Да и потом, по словам одного сотрудника посольства, "они появлялись в ножках всех новых столов и стульев, в штукатурке - где угодно. "

В начале 30-х г. Московский центр почти не интересовался сбором разведывательной информации в самих Соединенных Штатах. Однако к середине десятилетия несколько влиятельных нелегальных группировок Коммунистической партии США в той или иной степени поддерживали контакты с Коминтерном и советскими разведслужбами. Главным связующим звеном между подпольной партией и советской разведкой был Уиттакер Чэмберс, журналист строгих коммунистических правил, которому в 1932 году было приказано прервать все явные связи с компартией. В 1933 году Чэмберса отправили для разведывательной подготовки. По возвращении его главным оператором стал Сэндор Голдбергер, бывший коминтерновский аппаратчик, страшно похожий на Граучо Маркса, комика. Голдбергер активно работал на Четвертый отдел, и под именем Дж. Питерс четверть века был серым кардиналом КП США.

В 1934 году Чэмберс стал связным между Голдбергером и подпольной вашингтонской партячейкой, основанной Гарольдом Уэром, тайным коммунистом, работавшим в Министерстве сельского хозяйства. Он погиб в автомобильной катастрофе в 1935 году. Среди других руководителей, по показаниям Чэмберса, несколько лет спустя, были Джон Абт из Министерства сельского хозяйства (работавший впоследствии в Администрации по реализации общественных работ, сенатском комитете по труду и образованию и Министерстве юстиции), Натан Уитт из Министерства сельского хозяйства (позже работавший в Национальной комиссии по трудовым отношениям), Ли Прессман из Министерства сельского хозяйства (позже также работавший в Администрации по реализации общественных работ), Элджер Хисс из Министерства сельского хозяйства (позже работал в группе по расследованию деятельности военной промышленности специального сенатского комитета, Министерстве юстиции и Государственном департаменте), его брат Дональд Хисс из госдепа (позже работал в Министерстве труда), Генри Коллинз из Агентства национального возрождения (позже работал в Министерстве сельского хозяйства), Чарльз Крамер (он же Кривицкий) из Национальной комиссии по трудовым отношениям (позже работал в управлении по ценам и сенатском подкомитете по военной мобилизации), а также Виктор Перло из управления по ценам (позже работал в комиссии по военному производству и Министерстве финансов). В 1935 году Хисс, самый сильный член ячейки Уэра, при поддержке Чэмберса основал "параллельный аппарат".

Кроме него, в новую сеть Чэмберса в 1935 - 1936 гг. входили Гарри Декстер Уайт, занимавший неплохой пост в Министерстве финансов, Джордж Силверман, статистик в госучреждении (он позже работал в Пентагоне), который, похоже, Уайта и завербовал, и Джулиан Уодли, экономист с оксфордским образованием, который в 1936 году перешел из Министерства сельского хозяйства в отдел торговых соглашений Госдепартамента. Вашингтонские внедренные агенты руководствовались теми же мотивами, что и "кембриджская пятерка": Коминтерн, считали они, вел тайную войну с фашизмом. Уодли позднее писал: "Когда стало ясно, что Коммунистический Интернационал стал единственной силой в мире, успешно противостоящей нацистской Германии и другим агрессорам, я предложил свои услуги советскому подполью в Вашингтоне как свой маленький вклад в борьбу с натиском фашизма. "

Осенью 1936 года резидент нового, Четвертого отдела, Борис Быков приехал в Вашингтон, чтобы забрать у Голдбергера агентуру Чэмберса. Позже Чэмберс описывал Быкова, которого знал, как "Питера", так: средних лет, метр семьдесят ростом, редкие рыжеватые волосы, носил дорогие шерстяные костюмы, обязательно шляпу. Правую руку всегда держал за бортом пиджака ("как Наполеон"), вел себя "важно", но "что-то было в нем от хорька".

Быков предложил давать всем членам подполья деньги, чтобы "были настроены на продуктивную работу". Когда Чэмберс заспорил, Быков дал ему тысячу долларов, сумму по тем временам порядочную, чтобы тот купил для четырех самых ценных агентов - Хисса, Уайта, Силвермана и Уодли бухарские ковры. Каждому было сказано, что ковры - "подарок американским товарищам от русского народа".

К тому времени в Британии советской разведке удалось проникнуть только в одно из министерств. А в Вашингтоне советская агентурная сеть постоянно расширялась, охватывая все новые сферы в администрации Рузвельта. Но считалось, что внедрение в структуры Вашингтона далеко не так важно, чем проникновение в Уайтхолл. Москву гораздо больше интересовали крупные европейские державы и Япония, чем какие-то Соединенные Штаты. Быкова не особенно волновали детали американской политической машины. Как и Голдбергер, он задался целью собрать максимально полные данные по Германии и Японии, в частности, "все, что относится к приготовлениям немцев и японцев к войне с нами". Быков ругал Уодли на чем свет стоит за то, что тот не смог добыть госдеповских документов по немецкой и японской политике.

Хиссом он был доволен больше: осенью 1936 года он стал помощником Фрэнсиса Б. Сэйра, который тоже, в свою очередь, был помощником госсекретаря. Так Хисс получил широкий доступ к сообщениям дипломатов и военных атташе. К началу 1937 года он носил Чэмберсу документы пачками каждые десять дней, а то и еженедельно. Самыми важными из них Быков, наверно, считал оценку японской политики во время китайско-японской войны. Второго марта 1937 года пришла телеграмма со ссылкой на неназванных высокопоставленных японских военных о том, что "они смогут вести успешную войну против России, без труда удерживая китайцев на фланге". В госдепартаменте Хисс свою деятельность маскировал так же ловко, как и позже Маклин в британском МИДе, Даже Уодли не подозревал, что Хисс работает на русских: "Я считал его очень умеренным приверженцем Нового курса с сильными консервативными убеждениями. " Позже Сэйр пришел к выводу, что документы, похищенные Хиссом, "видимо", позволили русским разгадать американские дипломатические шифры.

 Ему и в голову не пришло, что их уже давно хорошо знали, внедрившись в американское посольство в Москве. Отсутствие интереса в американских разведданных отражалось и в кадровой работе, и в методической. Голдбергеру и Быкову не тягаться было с Дейчем или Маем. Во время курса подготовки в Москве в 1933 году Чэмберс явно вопреки инструкциям слал друзьям в Штаты открытки. В одной он давал "советское благословение" новорожденному. Вернувшись в Штаты, он стал играть в странноватые шпионские игры, например, принялся говорить с легким акцентом, и Уодли с другими агентами подумали, что он не американец. Но и Голдбергер, и Быков закрывали глаза на нарушения правил и дисциплины. Некоторые дружки его знали, что Чэмберс занимается "очень секретной работой", а однажды тот и прямо заявил, что "занимается контршпионажем; в пользу Советов против японцев". К своему ведущему агенту, Элджеру Хиссу, Чэмберс относился, как к другу семьи, он с женой даже жил у Хисса дома. Другие агенты тоже друг с другом общались тесно, ходили вместе в гости, на выставки, играли в настольный теннис.

И все же наибольшую опасность для провала представлял сам Чэмберс. В июле 1937 года его вызвали в Москву. Разочаровавшись в сталинизме и справедливо опасаясь конца, Чэмберс тянул с отъездом девять месяцев. В апреле 1938 года он порвал с НКВД все связи. До конца года он прятался, а потом стал жаловаться всем подряд на свою несчастную судьбу.

 В государстве с серьезным отношением к безопасности рассказы Чэмберса полностью бы уничтожили сеть агентов НКВД. Но к безопасности в Вашингтоне отношение было еще более наплевательским, чем в Лондоне. На протяжении последующих лет Чэмберс с горечью понял, что до его откровений ни ФБР, ни администрации президента, ни тем более другим и дела нет. Государство, которое после Второй мировой войны превратилось для НКВД в "главного противника", пока было самым уязвимым для советского проникновения.

Далее>> Попытка Сталина договориться с Гитлером