История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Loading

НКВД/НКГБ первые два года  войны

Ракета Третьего рейха

 На протяжении всей Великой Отечественной войны, но особенно в первые два года НКВД/НКГБ были лучше информированы о союзниках России, чем о гитлеровской Германии. Агентом, который поставлял наиболее полную информацию о политике Великобритании, был, по-видимому, "Пятый человек" Джон Кэрнкросс, остававшийся вплоть до марта 1942 года личным секретарем лорда Хэнки.

В июле 1941 года Хэнки был переведен с должности канцлера герцогство Ланкастер на менее престижный пост генерального почтмейстера, но он сохранил доступ к документам Министерства обороны и председательское кресло в ряде важных комитетов.

 В течение первых девяти месяцев войны Кэрнкросс продолжал поставлять НКВД "тонны документов".

До 1941 года Хэнки возглавлял комитет по союзным поставкам, координирующий отправку в Россию боеприпасов и сырья. Похоже, однако, что Кэрнкросс в своих сообщениях в НКВД преувеличил силу оппозиции Черчиллю. Хэнки был самым непримиримым из критиков Черчилля и в личной беседе сказал однажды, что "военный кабинет соглашателей бесполезен". В начале 1942 года он подготовил анализ стратегического руководства Черчилля ходом войны, назвав его "Обвинение".

 В числе обвинений Хэнки, несомненно, переданных Кэрнкроссом в НКВД, было и такое: "приоритет отдавался поставкам в Россию. " Когда в марте 1942 года Черчилль вывел его из правительства, Хэнки заявил: "Какое-то время я был крайне неудовлетворен ходом войны". Сообщение о "крайней неудовлетворенности" Хэнки было одним из последних из Уайтхолла перед тем, как он начал проникновение в секретное агентство в Блетчли парк. Советские разведывательные службы проявляли особый интерес к Великобритании со времен создания ИНО и Четвертого управления (предшественника ГРУ).

Соединенные Штаты оставались на втором плане еще за год до начала войны. Четвертое Управление, осуществлявшее в 30-х годах большинство операций в Америке, интересовалось не столько собственно Америкой, сколько использованием ее для проведения операций против важных объектов в Японии и Германии. В 1938 году предательство ведущего связного в Америке Уиттакера Чэмберса нанесло Четвертому Управлению серьезный удар. На какое-то время Чэмберс ушел в подполье, опасаясь покушения со стороны НКВД или Четвертого Управления и не желая затевать расследование, которое могло бы вскрыть его шпионскую карьеру. В 1939 году он снова объявился, но уже в качестве автора, позднее редактора журнала "Тайме".

Возмущенный, хотя и не удивленный подписанием пакта между нацистами и Советами, Чэмберс 2 сентября - на следующий день после начала войны - рассказал свою историю Адольфу Берле, помощнику госсекретаря и советнику президента Рузвельта по вопросам внутренней безопасности. Берле уверил Чэмберса, что его сообщение будет передано непосредственно президенту Рузвельту и он не будет наказан за прошлое сотрудничество. Берле, однако, не обещал ему защиты в случае расследования. После встречи с Чэмберсом Берле набросал небольшую справку "Подпольный шпион", в которой упоминал Элджера Хисса, Гарри Декстера Уайта и других ведущих советских агентов, на которых Чэмберс работал в качестве связного. Рузвельта справка не заинтересовала. Он, похоже, вообще отметал любое сообщение о шпионской деятельности в своей администрации как абсурдное. Примечательно также, что Берле просто положил свою справку под сукно.

Он больше не интересовался Хиссом вплоть до 1941 года, когда упомянул об обвинениях Чэмберса в адрес бывшего шефа Хисса верховного судьи США Феликса Фрэнкфуртера и бывшего дипломата Дина Ачесона. Оба категорически отвергли выдвинутые обвинения. Берле и на этот раз воздержался от дальнейших действий. Он даже не отправил материалы о своей беседе с Чэмберсом в ФБР, пока в 1943 году бюро само не запросило их. Об истории Чэмберса Рузвельту рассказывали и другие деятели - посол Уильям Буллитт, например, лейбористский лидер Дэвид Дубинский и журналист Уолтер Уинчелл, но президент снова не отреагировал. В 1942 году Чэмберс был допрошен в ФБР после того, как бывший соратник по коммунистическому подполью опознал его как советского агента и заявил, что у него "больше информации, чем иной разведчик способен набрать за год. "

Опасаясь возможного расследования, Чэмберс был на допросах менее откровенен, чем во время своих бесед с Берле за три года до этого, и предпочитал говорить о своем коммунистическом прошлом, а не о шпионской деятельности. Джон Эдгар Гувер, директор ФБР, не обратил внимания на восьмистраничный протокол допроса, назвав его сборником "россказней, гипотез и умозаключений. " На протяжении последующих трех лет Чэмберса больше не допрашивали. Из тех, кого Чэмберс опознал, ФБР навело справки в обычном порядке лишь о Дж. Питерсе, который уже числился в досье бюро в качестве одного из лидеров Коммунистической партии Америки. После предательства Чэмберса в 1938 году сеть Четвертого Управления в Вашингтоне перешла к резиденту НКВД в Нью-Йорке Гайку Бадаловичу Овакимяну, которого в ФБР позже окрестили "хитрым армянином".

Соединенные Штаты стали одним из главных (а к концу второй мировой войны самым главным) объектов советской разведки, а не базой для разведывательных операций в отношении других стран, как это было раньше. В 1938 году НКВД еще не осознал, насколько легкомысленно американская администрация относилась к советской шпионской деятельности в Соединенных Штатах. Предательство Чэмберса, опасения, что этим заинтересуется ФБР, отразилось, естественно, на деятельности НКВД в Вашингтоне.

Гарри Декстер Уайт из Министерства финансов был наиболее высокопоставленным из нескольких агентов, неожиданно прекративших передачу информации. Не разделявшая коммунистических взглядов жена заставила его пообещать покончить со шпионской деятельностью. Человеком, сделавшим очень много для возрождения вашингтонской сети советских агентов, был Натан Грегори Силвермастер (не путать с его другом и коллегой по шпионской деятельности Джорджем Силверманом), выходец из еврейско-украинской семьи сорока с небольшим лет, который работал в управлении безопасности, а затем был переведен в управление экономической войны. Эмоционально неспособный принять жестокую реальность сталинской России, Силвермастер, тем не менее сохранил в душе нетронутым революционный идеализм. Хронически больной бронхиальной астмой, часто мучаясь от жестоких приступов удушья, Силвермастер верил, что поскольку дни его сочтены, он должен перед смертью сознавать, что сделал хоть что-то для создания нормальной жизни для других. Именно Силвермастеру удалось уговорить Гарри Декстера Уайта снова поставлять разведданные, вероятно, вскоре после начала войны.

Ко времени нападения на Перл-Харбор он сумел собрать группу из десятка правительственных чиновников, работавших на различные подразделения военной администрации Рузвельта и одновременно на НКВД. Уайт в группу не вошел, но поставлял информацию непосредственно Силвермастеру, который считал его робким человеком, не желавшим "позволять правой руке знать, что делает левая. " Чтобы немного успокоить его и убедить жену, что он больше не занимается шпионажем, Силвермастер сказал Уайту, что поступающая от него информация идет только одному человеку в руководстве Коммунистической партии США. Силвермастер не сомневался, что Уайт знает правду, но полагал, что тот предпочитает об этом не думать. Уайт спрятал на чердаке бесценный бухарский ковер, подаренный ему Быковым перед войной. Будучи правой рукой министра финансов Генри Моргентау, Уайт имел доступ не только ко всем секретным досье своего министерства, но и к секретной информации, поступающей из других государственных учреждений.

С 1941 года связным в группе Силвермастера работала Элизабет Бентли, тридцатитрехлетняя выпускница университета Вассар, которая жила в Нью-Йорке. Проведя год в Италии Муссолини, она стала убежденной антифашисткой и в 1935 году вступила в Коммунистическую партию США. В 1938 году ее убедили прервать открытые контакты с партией, выдавать себя за консерватора и работать на НКВД. Ее руководитель из НКВД Джекоб Голос, еще один украинский еврей, известный своим агентам как Тимми, нарушил существовавшие в НКВД правила и соблазнил ее. Позднее Бентли описывала то, что произошло между нею и Голосом во время пурги в Нью-Йорке фразами, позаимствованным у Миллса и Буна: "Он коснулся меня рукой, я подняла на него глаза, и вдруг оказалась в его объятиях. Он целовал меня в губы. " "Время, казалось, остановилось, а потом я почувствовала, что уплываю в черноту экстаза, которому не было ни начала, ни конца. " Длинная ночь кончалась, и Бентли сидела в обнимку с Голосом в его машине, глядя на "самый прекрасный в жизни рассвет."

Голос подпортил идиллию, рассказав о правилах НКВД, которые он только что нарушил: "Нам запрещено иметь близких друзей, а тем более влюбляться. По правилам коммунистов мы не должны чувствовать друг к другу то, что чувствуем." Вдохновленная дурным примером Голоса, Бентли тоже стала путать дружбу со шпионажем, да к тому же таким образом, что в Центре в Москве пришли в ужас.

Она дарила агентам, с которыми работала связной, тщательно выбранные рождественские подарки - от спиртного до белья, причем покупала их на казенные деньги. Когда новый оператор попытался после смерти Голоса в 1943 году ужесточить меры безопасности, она с сожалением вспомнила "старое доброе время, когда мы все работали, как хорошие друзья. " Однако неуважение некоторых агентов ее группы к правилам подпольной работы беспокоило даже Бентли. Дж. Джулиус (Джо) Джозеф, бывший агентом в управлении стратегических служб времен войны, завербованный в 1942 году, "похоже, вообще был неспособен усвоить правила подпольной работы. "

Он постоянно попадал в истории, которые беспокоили нас и даже приводили в недоумение. Однажды, к примеру, когда ему сказали, что документы следует сжечь или спустить в туалет, он засунул горящую кипу бумаги в унитаз - в результате загорелось сиденье. Владелец квартиры, прибывший для осмотра повреждения, был немало обескуражен и, выходя из квартиры, повторял вполголоса: "Совершенно не представляю, как это могло произойти. " При общем безразличии в отношении советского шпионажа, которое процветало в Вашингтоне во время войны, такие нарушения режима секретности, однако, оставались без последствий. Элизабет Бентли привозила из своих поездок в столицу, которые совершала каждые две недели, все больше информации.

Вначале это были несколько машинописных страничек, излагавших содержание секретных материалов, да пара копий наиболее важных документов. Москва вскоре потребовала больше. И тогда члены группы Силвермастера стали приносить секретные материалы к нему домой - в дом 5515 по 35-й стрит северо-запада, где он сам и его жена по ночам снимали все на микропленку. Поначалу все умещалось на три-четыре катушки микропленки по тридцать пять кадров на каждой. Супруги Сильвермастер сами проявляли их. К весне 1943 года, однако, Бентли каждые две недели привозила в своей хозяйственной сумке по сорок непроявленных микрофильмов, которые обрабатывались в лаборатории резидентуры НКВД. К каждой пленке прилагался список содержащихся на ней материалов на случай, если какой-то из кадров окажется испорченным. Так иногда случалось.

НКВД предпочитало само снабжать Силвермастера микропленкой, чтобы они не привлекали внимания массовыми закупками, не просто сложными, а порой и невозможными для гражданских во время войны. Из-за дефицита, однако, НКВД иногда поставляло неподходящие, низкочувствительные пленки, снимать документы на которые было очень трудно. "Как мы можем нормально работать, если они не обеспечивают нас необходимым?- спрашивал Силвермастер Бентли. - Может быть, что-то случилось с государственной программой ленд-лиза?" Саркастическое предположение Силвермастера о том, что в НКВД стремились получить помощь американского правительства для шпионажа в Соединенных Штатах, было, кстати, не таким уж бредовым, как ему казалось. На встрече с главой американской военной миссии в Москве в 1944 году начальник иностранного управления НКВД Павел Фитин и его помощник Андрей Траур потребовали "всю имеющуюся у нас (американцев) информацию о технике фотографирования и проявки портативным оборудованием секретных микрофильмов и т. д. "

Несмотря на технические трудности, Элизабет Бентли во время регулярных визитов в Вашингтон собирала, по ее словам, "невероятное количество" разведывательной информации от группы Силвермастера. В марте 1944 года она стала связной еще у одной группы из восьми правительственных служащих, возглавляемой Виктором Перло, который в то время работал в отделе статистики управления военной промышленности. Позже Бентли назвала еще одиннадцать государственных служащих, не входивших ни в группу Силвермастера, ни в группу Перло, которые поставляли значительное количество секретной информации из государственных досье.

"Наиболее производительным источником" группы Силвермастера Бентли считала Пентагон. По ее непросвещенному мнению, группа поставляла "буквально все данные о производстве самолетов, схемы приписки самолетов к районам боевых действий и зарубежным странам, технические характеристики, сообщения о новом секретном строительстве на множестве аэродромов. " НКВД, несомненно, было особенно довольно своим проникновением в американскую службу разведки. Элизабет Бентли позднее назвала семь сотрудников штаба Управления стратегических служб - предшественника ЦРУ в годы войны, - которые также работали на НКВД. Расшифрованный советский радиообмен позволил выявить еще больше.

Наиболее важным из них был, пожалуй, Дункан Чаплин Ли, потомок генерала времен Гражданской войны Роберта Э. Ли, стипендиат Родса в Оксфорде и блестящий молодой адвокат в фирме "Уильям Дж. Донован" в Нью-Йорке. Возглавив вскоре, в 1942 году, ОСС, Донован взял к себе Ли в качестве личного помощника. Ничего удивительного, что Голос "придавал большое значение передаваемым Ли разведданным. " В целом ОСС знало об НКВД разительно меньше, чем НКВД об ОСС. Советское проникновение в ОСС и администрацию Рузвельта не позволило Доновану провести крупную операцию против НКВД. В ноябре 1944 года Донован купил у финнов слегка обгоревшую шифровальную тетрадь НКВД в полторы тысячи страниц.

Некоторые советские агенты в Вашингтоне заволновались, опасаясь провала. Элизабет Бентли рассказала, что Лочлин Карри, помощник Рузвельта по административным вопросам и член группы Силвермастера, ворвался в дом другого члена группы Джорджа Силвермана "едва переводя дыхание, и заявил тому, что американцы скоро разгадают советские шифры. " Вскоре Бентли была в курсе. Донован, скорее всего, рисковать не стал бы и не доложил бы о покупке государственному секретарю Эдварду Стеттиниусу. Но агенты НКВД в ОСС сообщили госсекретарю, и Стеттиниус убедил президента, что джентльменам негоже читать переписку союзников. Доновану приказали вернуть шифровальную тетрадь русским, что он и сделал, к величайшему своему сожалению.

Отдавая ее Фитину, однако, Донован скрыл истинные мотивы и сказал, что "будучи честным союзником, вынужден был пойти на сделку, когда узнал, что шифры продаются". "Генерал Донован хотел бы, чтобы генерал Фитин знал, что мы не изучали имевшиеся в нашем распоряжении материалы, а поэтому не можем судить об их ценности, но действуем из предПоложения, что они представляют большое значение для русского правительства. "

 Так оно и было. Фитин передал свою "искреннюю благодарность" Доновану за его действия в этом "очень важном деле". По его просьбе подгоревшая книга была передана лично советскому послу в Вашингтоне Андрею Громыко, и больше никто в советском посольстве о ее существовании не знал. Фитина, конечно же, не обманула проявленная Донованом союзническая лояльность, а вот наивность Рузвельта и Стеттиниуса, должно быть, удивила. В мае 1945 года НКВД/НКГБ заменило шифры, а копия старой тетради, которую Донован оставил себе, отдавая оригинал, использовалась до 1948 года для расшифровки некоторых сообщений НКВД/НКГБ в последний год войны, благодаря чему удалось впоследствии раскрыть советских агентов времен войны. Если бы покупку тетради удалось скрыть от русских в 1944 году, ее ценность для американского перехвата была бы значительно выше.

Агенты НКВД/НКГБ

      Хотя большинство агентов НКВД/НКГБ времен войны входили в группы Силвермастера или Перло, несколько наиболее важных работали в одиночку. Среди них был Элджер Хисс (псевдоним Алее), который после предательства Чэмберса в 1938 году попал в очень сложную ситуацию, поскольку дружил с Уиттакером Чэмберсом. С лета 1939 года по май 1944-го Хисс работал помощником Стэнли К. Хорнбека, советника по политическим вопросам в управлении Дальнего Востока Государственного департамента. "Элджер, рассказал позже Хорнбек, - пользовался моим полнейшим доверием и видел все, что видел я. " Нет оснований полагать, что он не передавал НКВД значительную часть материалов.

В 1942 году ФБР провело скоротечное расследование одного из обвинений в его адрес, но после того, как он заявил, что "есть только одно правительство, которое я хочу свергнуть, это правительство Гитлера", расследование прекратили. НКВД, наверное, предпочло бы, чтобы отдельно от групп Сильвермастера и Перло работал Уайт, а не Хисс. Но после вызванного предательством Чэмберса потрясения Уайт не хотел иметь дела ни с кем, кроме Силвермастера.

Оператором Хисса во время войны был ведущий нелегал НКВД Ицхак Абдулович Ахмеров, родившийся в Баку в самом конце прошлого века. В Соединенных Штатах он жил под псевдонимами Билл Грейнке, Майкл Грин и Майкл Адамец.

 Когда в 1938 году в вашингтонском ресторане он встретил выпускника Кембриджа Майкла Стрейта, которого Блант пытался завербовать для НКВД, "он встал, улыбаясь теплой, дружеской улыбкой.. Протянул руку и пожал мою твердым дружеским пожатием... Это был полный человек с черными волосами и смуглой кожей, полные губы его всегда были готовы растянуться в улыбке. Он хорошо говорил по-английски, и манеры его были легки и отточены. Он, похоже, наслаждался своей жизнью в Америке". Ахмеров вызвал легкое замешательство в Управлении С - подразделении ИНУ, занимавшемся нелегалами, женившись на Хелен Лоури, племяннице лидера Коммунистической партии США Эрла Броудера. Однако и ему, как Голосу, это нарушение правил НКВД сошло с рук.

Когда в ноябре 1943 года умер Голос, Ахмеров (под псевдонимом Билл) стал вместо него оператором Элизабет Бентли. Вскоре он уже требовал передать ему непосредственное руководство группой Силвермастера в Вашингтоне. "Каждый вечер после жестокого сражения с ним, - писала позже Бентли, - я ползла домой, чтобы скорее рухнуть в постель, порой даже не раздеваясь, так я бывала измотана. " Мисс Бентли была одновременно встревожена и восхищена, с какой легкостью Ахмеров завоевал доверие Силвермастера во время первой же встречи: "Билл (Ахмеров) пребывал в самом веселом расположении духа и делал все, пытаясь очаровать Грега (Силвермастера). Он настоял, чтобы Силвермастер взял себе самые дорогие блюда, вина и закуски. Он превозносил его до небес за работу, говорил, что Силвермастер - опора Советского Союза. Я спокойно наблюдала за этим театром, думая о том, настоящем Билле, который прятался сейчас под маской дружелюбия... Если Билл будет продолжать встречаться с Грегом, дело вполне может закончится вербовкой его".

Еще в начале своей карьеры в КГБ О. Гордиевский, в то время сотрудник Управления С ПГУ, побывал как-то на Лубянке на лекции Ахмерова. Ахмеров, которому было уже под шестьдесят, совершенно седой, упомянул Хисса лишь вскользь. Свою лекцию он посвятил наиболее важному, с его точки зрения, советскому агенту в Америке в годы войны - Гарри Гопкинсу, ближайшему советнику президента Рузвельта. После лекции Гордиевский обсуждал историю Гопкинса с некоторыми своими коллегами по Управлению С и со специалистами по Америке из ПГУ. Все согласились, что Гопкинс был агентом чрезвычайно важным.

Гордиевский же пришел в конце концов к выводу, что Гопкинс был скорее агентом неосознанным, а не сознательным. Такое объяснение связи Гопкинса с КГБ наиболее логично, если учесть его карьеру. Гопкинс, насколько известно, ни с кем не обсуждал свои случайные встречи с Ахмеровым. Об этих контактах на Западе узнали только от Гордиевского. Гопкинс умел хранить секреты, это была одна из причин, почему Рузвельт сделал его своим доверенным лицом. Мать Гопкинса отзывалась о нем так: "Я совершенно не понимаю его. Он никогда не говорит того, что в действительности думает. "

Сын Гопкинса, Роберт, говорил, что во время войны отец даже пленарные заседания конференций союзников обсуждал неохотно. Ахмеров заинтересовал Гопкинса, сказав, что привез ему личные и секретные послания от Сталина. Он захвалил и улестил Гопкинса так же успешно, как сделал это с Сильвермастером, и заставил его поверить, что ему уготована уникальная роль в этот критический период развития советско-американских отношений. Из-за своих наивных представлений об агентах НКВД (в которых, по его мнению, шпиона угадать не легче и не сложнее, чем в их американских коллегах) Гопкинс вполне мог и Ахмерова принять не за того, кем тот был на самом деле.

Он, вполне вероятно, считал Ахмерова неофициальным посредником, которого Сталин выбрал, не доверяя (и это его недоверие Гопкинс разделял полностью) ортодоксальной дипломатии. Точно известно лишь, что Гопкинс проникся необычным восхищением и доверием к Сталину Вдохновленный Ахмеровым, он наверняка был переполнен чувством затаенной гордости из-за того, что пользуется доверием двух крупнейших лидеров мира. Ни из лекции Ахмерова, ни из последовавшего разговора в КГБ Гордиевский так и не узнал, когда и как был установлен первый контакт с Гопкинсом. Но контакт этот уже был налажен ко времени первого приезда Гопкинса в Советский Союз летом 1941 года, сразу после немецкого вторжения.

16 июля 1941 года Гопкинс прибыл в качестве представителя Рузвельта в Англию для переговоров с Черчиллем и с членами "Военного кабинета". 25 июля он телеграфирует президенту: "Не могли бы вы сообщить, считаете ли вы важным и полезным для меня посетить Москву... Мне представляется необходимым сделать все возможное, чтобы русские держали постоянный фронт, даже несмотря на то, что они могут потерпеть поражение в настоящий момент."

Позже советский и американский послы в Лондоне Иван Майский и Джон Дж. Уинант утверждали, что их советы помогли в положительном решении вопроса о поездке Гопкинса. Ахмеров тоже претендовал на это. "Оказанный Гарри Гопкинсу прием явно показывал, - писал Лоуренс Стейнгард, посол США, - что этому визиту придается чрезвычайное значение."

 Никто из западных послов не получал еще такого приема. "Меня никогда не встречали так, как в России, - вспоминал Гопкинс. - Порой я ловил себя на мысли, уж не баллотируюсь ли я в президенты. Хотя детей я не целовал. " Гопкинс был обеспечен спиртным и съестным даже в предоставленном ему персональном бомбоубежище, в котором он, к своему величайшему удивлению, обнаружил запасы шампанского, икры, шоколада и сигарет. (Стейнгард жаловался, что ему никогда не предлагали вообще никакого бомбоубежища. ) Во время ежедневных встреч с Гопкинсом Сталин полностью убедил его в своих возможностях как руководителя и в решимости России сопротивляться: I "Он ни разу не повторился.

Речь его напоминала стрельбу его армий уверенно и прямо в цель. Он поприветствовал меня несколькими словами по-русски. Коротко, крепко и гостеприимно пожал мне руку. Он тепло улыбнулся. Он не тратил попусту ни слов, ни жестов.... Он не заискивал. Не сомневался. Он убеждал вас, что Россия устоит перед наступлением немецкой армии. Он подразумевал, что и у вас тоже нет никаких сомнений... " Гопкинс никогда не был сторонником теории или практики однопартийного коммунистического государства. Но, как писал его биограф, "всегда оставался искренним и даже агрессивным другом России и глубоко почитал колоссальный вклад России в победу в войне."

Основной задачей поездки Гопкинса в июле 1941 года было выявление срочных и долговременных потребностей России в военном снаряжении. Он быстро сделал вывод, преимущественно из своих бесед со Сталиным, что Государственный департамент и Министерство обороны США, так же, как и английское правительство, сильно недооценили советский военный потенциал.

Большое значение Гопкинса для русских объясняется в значительной степени его возможностью убедить Рузвельта в том, что помощь русским дело стоящее. Рузвельт говорил своему сыну Эллиоту: "Я знаю, насколько верит премьер (Черчилль) в возможность России выстоять в войне. " И, щелкнув пальцами, показывал ноль.... "Гарри верит больше. Он даже меня может в этом убедить. "

Гопкинс удружил русским и тем, что настаивал на помощи без контроля. Американский военный атташе майор Айвэн Йитон убеждал Гопкинса требовать от русских права в качестве компенсации направлять на фронт военных наблюдателей.

Посол Стейнгард позже сказал американскому журналисту, что был свидетелем, как в пылу спора эти двое (Гопкинс и Йитон) колотили кулаками по столу так, что тарелки прыгали. Заглянувший было посол быстро закрыл дверь, "поскольку не хотел оскорблять личного представителя президента, поддержав военного атташе. " Больше всего, по словам Йитона, Гопкинса рассердили его высказывания о Сталине: "Когда я начал говорить ему о личности и методах Сталина, он не выдержал и резко оборвал меня, сказав: "Я не намерен далее обсуждать этот вопрос".

Сталин правильно понял, что непрофессиональная поддержка Гопкинса имела решающее значение в определении американской политики в отношении Советского Союза. Без этой поддержки Рузвельт вряд ли так быстро согласился бы пообещать военную помощь. Обещание этой помощи, данное летом 1941 года, задожило основу политики Рузвельта в отношении сотрудничества с Советским Союзом в годы войны. Гопкинс поддерживал усилия Сталина и СССР, стремясь предотвратить победу фашистов, а не из соображений приверженности коммунизму. Ахмеров, несомненно, воздействовал на Гопкинса, доставляя ему то, что называл "личными посланиями товарища Сталина".

Одним из горячих желаний Сталина было смещение "антисоветски настроенных" официальных лиц, которые подрывали советско-американское сотрудничество. При косвенном участии Гопкинса был снят военный атташе в Москве Йитон.

Он также устроил возвращение в Москву для контроля за поступлением помощи полковника Филипа Р. Феймонвиля, который уже был в Москве с 1933 по 1938 год и очень нравился русским. Феймонвиль был человеком доверчивым и к тому же настроенным просоветски. В свой первый приезд в Москву он оценил как "наиболее важный контакт" человека, который оказался капитаном НКВД, передавал русским секретные документы об армиях европейских стран и не сумел усвоить даже основ правил безопасности посольства. Когда военная разведка стала возражать против отправки Феймонвиля в Москву, Гопкинс отрезал: "Займитесь лучше его документами, он все равно поедет."

Гопкинс добился также замены посла Стейнгарда на том основании, то он не пользуется доверием Сталина. Гопкинс сумел убедить Рузвельта отправить в отставку и другого критика Сталина Лоя У. Гендерсона - в то время главы советского отдела в Государственном департаменте - несмотря на возражения госсекретаря Корделла Халла. Вторая встреча Сталина с Гопкинсом произошла в 1943 году во время Тегеранской конференции. Чтобы приветствовать его, Сталин нарушил свой маршрут, подошел к Гопкинсу и тепло пожал ему руку. Гопкинс, сказал Сталин, был первым американцем, который поговорил с ним "по душам".

Тем не менее, Гопкинс не отказался от того, что считал интересами Америки. Его политика в отношении Советского Союза основывалась на вполне практичной оценке потенциала Красной Армии, несмотря на ее первоначальные поражения, а также на менее дальновидном представлении, укрепленном его поездкой в Москву летом 1941 года и контактами с Ахмеровым, что со Сталиным можно находиться в дружеских отношениях. Возглавляемый Гопкинсом президентский протокольный комитет по вопросам Советского Союза докладывал в августе 1943 года: "Поскольку Советская Россия является решающим фактором в войне, ей должно быть предоставлено всевозможное содействие и должны быть предприняты все усилия для установления с нею дружеских отношений. Развивать и поддерживать с Россией дружеские отношения крайне важно и потому, что она, без сомнений, будет главенствовать в Европе после победы над фашистами".

В окружении Черчилля

      Хотя в окружении Черчилля фигуры вроде Гопкинса не отмечено, советское проникновение в Великобританию в годы войны было не менее значительным, чем в Америку. Самыми выдающимися их агентами была "великолепная пятерка", завербованная в Кембридже, из которой четверо Берджесс, Блант, Филби и Кэрнкросс проникли в британскую разведку. Первым это сделал Гай Берджесс. Возможность представилась ему в 1938-м, когда СИС на базе управления скрытых действий создавала Отдел Д (от английского "destruction" - уничтожение). Скрытыми действиями называли "нападение на потенциального противника средствами, не включающими в себя использование военной силы", которые не должны были использоваться в мирное время. До вступления Великобритании в войну Отдел Д должен был заниматься просто "изучением возможностей".

Одной из найденных отделом возможностей была радиотрансляция на Германию с использованием радиостанций за пределами Великобритании.

Опыт работы на Би-Би-Си, способность легко вступать в контакты с иностранцами и связи в СИС делали Берджесса идеальным кандидатом для нового отдела. Более года Берджесс использовал все свое обаяние для обработки заместителя начальника Отдела I СИС (политическая разведка) Дэвида Футмена, который впервые выступил по радио с его помощью в 1937 году. Берджесс оказался полезным Футмену и тем, что передавал ему информацию от его недоброй памяти друга гомосексуалиста Эдуарда Пфейфера, который, по словам Горонви Риза, "погряз во всех возможных грехах".

Пфайфер был шефом кабинета Эдуарда Даладье - премьер-министра Франции с апреля 1938 по май 1940 года. В течение 1938 года Берджесс часто бывал в Париже официально в качестве курьера Ротшильдов, к которым пришел на работу сразу после Кембриджа. Позднее он сам вспоминал, что доставлял министру иностранных дел лорду Галифаксу и другим обитателям Уайтхолла секретные послания "от имени Пфейфера". После предательства в 1951 году Берджесс выдумал сильно преувеличенную версию своей довоенной карьеры, в который представил себя секретным курьером между французским и английским премьер-министрами, обеспечивая связь "растерянного и напуганного патриота (Даладье) с невежественным провинциальным торговцем скобяными изделиями (Чемберлен)."

Берджесс не упомянул о том, что он был также связным НКВД. Когда резидентура НКВД в Лондоне временно бездействовала, он доставлял собранные в Лондоне разведданные в Париж.

К январю 1939 года с помощью Футмена Берджесс устроился на работу в Отдел Д. Работая на вроде бы респектабельную фирму "Джойнт Бродкастинг Комити", на чьем бланке был изображен Биг Бен, охраняемый геральдическими львами, он готовил передачи на немецком языке. Эти передачи представляли собой смесь пропаганды, эстрадных и модных песен и должны были быть пущены в эфир как только (а может быть и раньше) грянет гром.

Возглавлял Отдел Д чрезвычайно солидный майор (а позднее генерал-майор) Лоуренс Гранд. Это был высокий, худощавый, элегантный человек с черными усами. В петличке его пиджака неизменно алела свежая гвоздика. Его называли мистер Д. У Гранда не было опыта НКВД ни в проведении "активных действий", предназначенных для оказания влияния на иностранные правительства и общественное мнение, ни в "специальных действиях"- так для благозвучия называли различные формы насилия. По свидетельству Кима Филби, работавшего некоторое время под его руководством, Гранд позволял своей фантазии "свободно парить в его владениях, не пугаясь никаких, пусть самых грандиозных и сумасшедших идей."

НКВД, несомненно, скрупулезно изучало процесс создания английских "активных действий", пользуясь получаемой от Берджесса подробной информацией. Но некоторые планы, о которых докладывал Берджесс, наверняка изрядно озадачили НКВД. Один из официальных историков, специализирующийся на британской разведке времен войны, выразил удивление, разделенное, видимо, и НКВД, в связи с планом Отдела Д о саботаже в Германии, который предусматривал "разрушение южной линии Зигфрида с помощью двух репатриированных немцев, один из которых совершенно глух, а другой почти ослеп."

По большому счету наиболее важным достижением Берджесса за два года службы в СИС была подготовка поступления туда Филби. Первые девять месяцев войны Филби провел в штабе британской армии в Аррасе в качестве корреспондента "Тайм". К июню 1940-го после капитуляции Франции и эвакуации из Дюнкерка Филби вернулся в Лондон и, используя свои связи, пытался устроиться в разведслужбу.

"Общий друг" устроил ему первую беседу с Фрэнком Берчем, когда-то профессором истории в Кембридже, который занимался набором в государственную школу шифров и кодов - организацию, занимавшуюся расшифровкой разного рода секретных сообщений. Беседа состоялась в штаб-квартире школы в Блечли-парк. Берч не взял Филби на том основании, что, по словам Филби, "не мог предложить мне столько денег, сколько я заслуживал." Это объяснение Филби звучит неубедительно молодые ученые и специалисты различных профессий, принятые на работу Берчем, получали 600фунтов в год.

Ровно столько, сколько платили Филби в начале его карьеры в СИС. Скорее всего Берч посчитал Филби непригодным для службы дешифровки. Расстроенный Филби прошел армейскую медицинскую комиссию и стал ждать скорого вызова. В это критическое для Филби время ему на выручку пришел Гай Берджесс. Филби вдруг вызвали для собеседования относительно "военной службы" (имелась в виду СИС). Говорила с ним мисс Марджори Мэкси, которую пораженный Филби охарактеризовал как "чрезвычайно приятную пожилую даму". Она обсуждала с Филби "возможности политической борьбы против немцев в Европе". Через несколько дней состоялось второе собеседование, в котором, кроме мисс Мэкси, участвовал Берджесс: "Воодушевленный присутствием Берджесса, я хвастался, как мог, поминал знакомых в высших кругах и вообще вел себя, как всякий человек во время таких мероприятий. Мои собеседники время от времени обменивались взглядами. Гай хмуро, но одобрительно кивал.

Оказалось, что я зря тратил время и силы - все было давно решено". После весело проведенных с Берджессом выходных в понедельник Филби явился к нему в кабинет на Сакстон стрит для официального представления. Кодовым именем Берджесса было ДУ, Филби он дал код ДУД. Первым крупным заданием Филби была разработка детального плана школы для подготовки агентов Отдела Д по задумке Берджесса. Школа в Брикендонбери-холл рядом с Хертфордом вскоре открылась, и Берджесс с Филби стали в ней инструкторами.

С 1940 по 1944 год оператором Берджесса, Филби и остальных из "великолепной пятерки" был Анатолий Борисович Горский (Анатолий Громов), известный его агентам просто как "Генри". Вначале он встречался с Берджессом и Филби на скамейке в Кенсингтон гарденс неподалеку от советского посольства. Внешним видом Горский сильно отличался и от Малого, и от Дейча, да и от других нелегалов 30-х годов. Он родился в 1907 году, а в 1936 был направлен в Лондон на недипломатическую должность мелкого технического сотрудника советского посольства. Чистка в лондонской резидентуре в 1937-38 годах позволила ему взять на себя кое-какие разведывательные задания и продвинуться вверх по служебной лестнице. В 1939 году его отозвали в Москву для подготовки, затем повысили и прислали в Лондон уже в качестве офицера НКВД с дипломатическим статусом.

У Горского, правда, была одна тайна, раскрытие которой могло бы вмиг разрушить всю его карьеру разведчика. Во всех анкетах при поступлении в НКВД он писал, что отец его был сельским учителем из-под Красноярска. Однако расследование, проведенное в 1953 году перед назначением Горского начальником американского отдела Московского центра, выявило, что в действительности его отец при царе был полицейским. Горского тут же сняли.

Один из агентов Горского времен войны описывал своего оператора как "невысокого, полноватого человека тридцати с небольшим лет с зализанными назад светлыми волосами и в очках, которые не могли скрыть пару проницательных, холодных глаз. " Это был жесткий профессионал, лишенный чувства юмора. "Носил он хорошо сшитые костюмы и создавал впечатление откормленного лентяя."

Блант вспоминал, что "Генри" показался ему "прямолинейным" и несимпатичным. В августе 1940 года, узнав, что в нарушение ортодоксальных традиций НКВД Берджесс и Блант живут вместе в квартире Виктора Ротшильда на Бентинк стрит, Горский попытался уговорить Бланта выехать, но проявил достаточно сообразительности и не стал настаивать, когда тот отказался.

Филби и Берджесс не могли сообщить Горскому ничего интересного, пока работали в Брикендонбери-холл. "Нам нечего было делать, - вспоминал Филби. - Мы беседовали с начальником школы и помогали ему писать доклады начальству, на которые никогда не получали ответов. " Летом 1940 года Отдел Д был реорганизован в Службу специальных операций (СОЕ). Берджесса уволили, и он возмущенно жаловался, что стал "жертвой бюрократических интриг". Филби остался в СОЕ и был назначен инструктором в школу в Бьюли в Хэмпшире. Филби был уверен, что агентам СОЕ "необходима известная доза идеологической обработки, чтобы они, прибыв к месту работы, имели хотя бы одну идею относительно штанов британского правительства на будущее. " Эта теория позволяла Филби довольно часто бывать в Лондоне, где за обедом он встречался с одним из будущих лидеров лейбористской партии Хью Гейтскеллом, бывшим в то время старшим личным секретарем лейбористского министра по вопросам экономической войны Хью Далтоном, который отвечал за деятельность СОЕ. Далтон, по мнению Филби, был "всегда готов к встречам с виски и содовой".

То, что он узнавал во время этих обеденных бесед, будучи преломленным через призму политических убеждений самого Филби и в силу своего конспиративного характера, выглядело подозрительно похожим на заговор против Советского Союза. "Часто создавалось впечатление, что Англия просто хочет вернуться к догитлеровскому статус-кво в Европе. К Европе, в которой безраздельно властвовали Англия и Франция через посредство реакционных правительств, достаточно сильных, чтобы держать в повиновении свои народы и сохранять санитарный кордон вокруг Советского Союза."

Узнав о прибытии в Англию Гесса, Филби тут же сделал скоропалительный вывод о хорошо подготовленном заговоре между высокопоставленными миротворцами и фашистскими руководителями. КГБ даже в 1990 году использовало сообщение Филби в качестве доказательства того, что Гесс привез в Англию "мирные предложения фюрера и планы нападения на Советский Союз."

Ошибочные выводы Филби о будущей послевоенной политике Уайтхолла, передаваемые в Центр Горским, подкрепляли теорию Сталина о заговорочном характере британской политики. Углубление недоверия Москвы к Лондону стало одним из основных итогов работы Филби в качестве советского агента в годы войны. Сразу после начала 22 июня 1941 года операции "Барбаросса" Филби, несомненно по совету Горского, постарался срочно "перебраться из-под рододендронов Бьюли" и найти работу где-нибудь поближе к британской интеллектуальной общественности. Вскоре он получил предложение от Отдела В (контрразведка) СИС, чье представительство в Иберии заинтересовалось опытом Филби в качестве корреспондента во время Гражданской войны в Испании.

Несмотря на уход Филби, агентура НКВД в СОЕ не уменьшилась. Наиболее, пожалуй, важным агентом в СОЕ был школьный и кембриджский приятель Маклина Джеймс Клагман, который после начала войны вырос от охотника за кандидатами в агенты и партийной знаменитости в действующего советского агента. Клагман поступил в югославский отдел СОЕ в Каире в феврале 1942 года, получив одновременно звание майора. За проведенное в Каире время интеллект, обаяние и прекрасное знание сербского и хорватского языков обеспечили ему влияние, совершенно не соответствующее званию. Его руководитель Бэзил Дэвидсон отмечал: "Он мог с глубоким знанием дела и увлекательно говорить на любую тему, но больше всего любил обсуждать политические вопросы."

Одной из обязанностей Клагмана был инструктаж офицеров союзников перед заброской в Югославию. Он не уставал расписывать добродетели коммунистических партизан Тито и пороки королевских четников Михайловича. Группе канадских офицеров он говорил: "Вы должны понять, что эта война перестала быть войной против чего-то, против фашизма. Она стала войной за что-то значительно большее. За национальное освобождение, за освобождение народа, за освобождение от колониализма." С апреля по август 1945 года Клагман находился в Югославии с военной миссией в войсках Тито. Будучи верным сталинцем, он после войны вынужден был отказаться от многих своих слов. Когда Тито предал Сталина в 1948 году, Клагман написал книгу, в которой осудил его.

Заслуживает упоминания здесь и другой советский агент, работавший в СОЕ во время войны. В апреле 1943 года МИ5 выяснила, что руководитель Коммунистической партии Великобритании Дуглас Спрингхолл, выполнявший мелкие поручения НКВД, получал секретную информацию от Ормонда Урена, шотландского младшего офицера, который работал в лондонской штаб-квартире венгерского отдела СОЕ. Спрингхолла приговорили к семи годам тюремного заключения, но за несколько иное преступление - за получение секретной информации из Министерства авиации. Семь лет получил и Урен. Позже он шутил, что если бы учился не в Кембридже, а в Эдинбурге, то с ним ничего не случилось бы.

В сентябре 1941 года, после ухода из СОЕ, Филби начал работать в Отделе В СИС. Хотя Отдел В находился в Сейнт Олбанс, а не в Бродвей билдингз - лондонском штабе СИС - как ему хотелось бы, у такого расположения были и свои преимущества, поскольку рядом находился архив СИС.

Филби быстро наладил контакт с архивариусом Биллом Вудфилдом благодаря общему пристрастию к джину с мартини. Филби передал Горскому не только информацию из досье по Испании и Португалии, но и скопировал две "книги источников", в которых содержалась подробная информация, о довоенных агентах СИС, работавших против Советского Союза. Наиболее значительной информацией, полученной иберийской группой Отдела В, были перехваченные и дешифрованные послания абвера, которые к 1942 году давали "совершенно полную картину" немецких разведывательных операций в Испании и Португалии.

Одно из сообщений заинтересовало Филби больше других - в нем сообщалось о предстоящей поездке в Испанию главы абвера адмирала Вильгельма Канариса. Причем давался подробный маршрут поездки. Филби предложил, чтобы СОЕ попыталась убить Канариса во время ночевки в небольшой гостинице между Мадридом и Севильей. Возглавлявший Отдел В Феликс Коугил предложение одобрил и направил его шефу СИС сэру Стюарту Мензису. Через несколько дней Мензис показал Филби ответ. Мензис, как вспоминает Филби, писал: "Я не хочу, чтобы против адмирала предпринимались какие-либо акции."

Подозрительный Филби увидел в этом еще одно доказательство существования тайной сделки с фашистской Германией, хотя мог бы расценить ответ Мензиса как выражение; надежды, что Канарис, противник Гитлера, казненный за измену за месяц до окончания войны в Европе, перейдет на сторону союзников. Позже Мензис говорил Филби: "Я всегда считал, что мы могли бы сделать дело с адмиралом. " За несколько месяцев до смерти Филби признал, что Горского больше всего интересовали сведения об английском (несуществующем) плане заключения сепаратного мира с фашистской Германией и изменения направленности войны только на Советский Союз.

Горский инструктировал Филби не просто доносить о таких действиях, но и препятствовать им. Филби понял эту инструкцию, как относящуюся к контактам Англии не только с фашистами, но и с антифашистами. Сталин опасался, что часть антифашистов намеревалась свергнуть Гитлера, заключить мир с союзниками и вместе с ними воевать с Россией. Слабой чертой антифашистов, стремящихся к переговорам с Западом, было то, что они могли стать конкурентами поддерживаемого Москвой комитета "Свободная Германия". Сталин же видел этот комитет руководящим в послевоенной Германии.

Отставные офицеры МИ5 утверждали, что среди переданных Горскому Филби материалов был составленный бежавшим из абвера католиком список католических активистов, отобранных НКВД для ликвидации после войны. Работая в Сейнт Олбанс, Филби каждую неделю наведывался в штаб-квартиру СИС в Бродвей билдингз, стараясь посетить как можно больше старших офицеров. Он также вызвался дежурить по ночам - раз или два в месяц - считая это "очень полезным, потому что за ночь приходят сообщения со всего мира и можно получить свежую информацию о деятельности службы. " Горского очень интересовало досье, доступное ночному дежурному, в котором содержалась переписка по каналам СИС между Министерством обороны и английской военной миссией в Москве.

 В 1942-43 годах Коугил расширил обязанности Филби, поручив ему Северную Африку и Италию, а затем сделал его своим заместителем "по всем вопросам разведки. " Филби проникался все большей уверенностью в успехе своей карьеры в СИС. В 1943 году Отдел В переехал на Райдер стрит в Лондоне в двух минутах ходьбы от штаб-квартиры МИ5 на Сейнт Джеймс стрит, что очень понравилось Филби, и в пятнадцати минутах ходьбы от Бродвей билдингз. В начале 1944 года после раскрытия двух советских шпионов Дугласа Спрингхолла и Ормонда Урена - СИС создала Отдел IX "для изучения сведений о прошлой советской и коммунистической деятельности. " Вначале им руководил Джек Карри - больше было некому - офицер предпенсионного возраста, уволенный из МИ5. К концу 1944 года, по словам Филби, "шеф решил расширяться - больше сотрудников, больше бюджет. Место шефа по праву принадлежало Коугилу, но получить его должен был я. " Московский центр через оператора Филби дал ему указание "любыми, буквально любыми средствами добиться назначения начальником Отдела IX....

Они прекрасно понимали, что Коугилу придется уйти. " Филби использовал классический бюрократический удар в спину. Он привлек к этому заклятого врага Коугила Валентина Вивьена, заместителя начальника СИС. Филби получил желанный пост, а Коугилу пришлось уйти в отставку. Один из коллег Филби того времени, Роберт Сесил, писал: "Одним махом Филби избавился от ярого антикоммуниста и создал условия, благодаря которым обо всех запланированных мероприятиях по борьбе со шпионажем коммунистов после войны будет известно Кремлю. В истории шпионажа немного, если вообще есть, подобных мастерских ударов. "

Активно используя после войны полученные благодаря "мастерскому удару" возможности, Филби стал, по мнению КГБ, наиболее выдающимся из "великолепной пятерки". Кроме Филби, наиболее высокой оценки заслужила работа во время войны Бланта и Кэрнкросса. Первый из восьми хранящихся в архиве КГБ толстых коричневых томов оперативного досье Бланта рассказывает, что ему потребовалось почти два года на проникновение в МИ5.

В конце 1938 года, преодолев отвращение, которое он испытывал в университете Малборо к военной кафедре, Блант пошел добровольцем в армию. Позже он признавал, что воспользовался связями своего брата Кристофера в Территориальной армии, чтобы попасть в Чрезвычайный офицерский резерв. Ему не повезло. Накануне второй мировой войны он снова попытался. Из-за неразберихи в Министерстве обороны он получил сразу два письма - одно с отказом, другое - с согласием. Блант выбросил письмо с отказом и в октябре 1939 года приступил к занятиям на пятинедельных курсах в Минли Мэнор в Хэмпшире, где его должны были обучить основам военной разведки. Через несколько дней его отозвали с курсов в Министерство обороны, куда поступила справка МИ5 о его прошлых связях с коммунистами. В беседе с заместителем начальника военной разведки, который терпеть не мог МИ5, Блант отвертелся от обвинений и вернулся в Минли Мэнор. Окончив Минли в звании капитана полевой охраны, он в составе британских экспедиционных сил отправился во Францию во главе взвода из 12 человек.

Один из его подчиненных сказал о нем так: "Он излучал мягкое очарование, но офицер был никудышный. " (ПО). Из Франции Блант писал друзьям в Лондон, жаловался на бессмысленность своей работы и умолял пристроить его в СИС или МИ5. Шанс представился после Дюнкерка и эвакуации британских экспедиционных сил в июне 1940 года. Друг Бланта Виктор Ротшильд, в то время работавший в МИ5, поселил его в своей квартире на Бентинк стрит и представил Гаю Лиделлу - начальнику Управления В (контрразведка). Несмотря на то, что девять месяцев назад МИ5 возражала против него, Лиделл взял Бланта. Несколько месяцев спустя Блант занимался уже наблюдением за посольствами нейтральных государств, особенно за теми, которыми могли заинтересоваться вражеские разведслужбы. Он проявил недюжинные способности в отделении дипкурьеров от их багажа на время, достаточное для досмотра содержимого вализ. "Он холоден, как огурец, - писал о Бланте Роберт Сесил, - и при этом, похоже, наслаждается всем, что происходит. " Блант легко снискал расположение своего начальства в МИ5. Дик Уайт, будущий генеральный директор МИ5 и СИС, вспоминал: "Он начал мощное наступление на всех руководителей и понравился им. Я люблю искусство, и он всегда подсаживался ко мне в столовой поболтать об искусстве. А потом он всех нас предал. Он был очень приятный и образованный человек, и мне было приятно общаться с ним. Нельзя понять чувств человека, преданного тем, с кем он работал бок о бок, пока сам этого не испытаешь".

Досье Бланта в архиве КГБ, история его проникновения в МИ5 до сих пор читаются с интересом. В первый год его пребывания в МИ5 папка материалов, передаваемых им Горскому во время встреч в кафе и ресторанчиках, быстро наполнялась, и Блант в конце концов стал самым продуктивным агентом за всю историю КГБ. В записках Горского о материалах Бланта можно часто обнаружить нотку беспокойства тем, что Блант слишком много работает, сильно устает от бессонных ночей, проведенных за фотографированием документации МИ5, и от постоянного напряжения двойной жизни. (112). Коллеги Бланта по МИ5, однако, редко замечали следы такой усталости или напряжения. Вполне вероятно, что Горский принимал за проявление стресса при встречах нервозность Бланта, которому Горский не нравился лично. Больше всего начальника ИНУ Павла Фитина беспокоило то, что Блант не брал денег. В начале 1941 года Фитин настоял, чтобы Блант взял деньги, несомненно, с целью заполучить средство давления на него в случае отказа от продолжения контакта. Весной Горский убедил Бланта взять 200 фунтов. После этого ему платили по 150-200 фунтов три-четыре раза в год. В его досье в КГБ хранятся благодарственные записки с подтверждением получения денег, причем в тех же конвертах, что и поступили. Гордиевский был поражен, когда увидел, читая досье Бланта, что через каждые пятьдесят страниц, начиная с лета (или осени) 1941 года и до конца войны, подшито сообщение: "Генеральный штаб выражает агенту искреннюю благодарность. "

Подобные сообщения в досье агента вещь крайне необычная, по мнению Гордиевского. Хотя Горский был неприятен Бланту, сознание его собственной значимости подогревалось регулярными благодарностями Генерального Штаба и Московского центра. Досье Бланта свидетельствует, что он сделал три чрезвычайно важных вклада в советскую разведывательную деятельность. Во-первых, он представил, как полагает Гордиевский, "самую подробную информацию" по МИ5, включая список агентов, и даже ухитрился добраться до досье, находящихся вне компетенции Отдела В. Во-вторых, Блант представил результаты своих собственных наблюдений за посольствами нейтральных стран. В-третьих, он сообщал разведданные о дислокации и составе немецких войск, о намечаемых боевых операциях. Блант имел доступ к деталям "двойной игры", с помощью которой немцам давали дезинформацию через перевербованных агентов абвера в Англии. Основным его источником информации о немецких войсках был его бывший ученик Лео Лонг.

В 1938 году, когда Лонг закончил Тринити-колледж, НКВД в Англии испытывал большие трудности - в лондонской резидентуре вообще не было ни одного человека. Москва не дала четких указаний относительно будущего Лонга. (116). Поэтому в 1938-39 годах Лонг преподавал во Франкфурте, чтобы иметь возможность лично ознакомиться с фашистской Германией. С началом войны он записался в легкую кавалерию, но благодаря прекрасному владению немецким языком попал в разведку " звании лейтенанта. В декабре 1940 года Лонга направили в Отдел МИН Министерства обороны, который занимался сопоставлением и анализом разведданных о боевых порядках немецких войск. Здесь у него был свободный доступ к суперсекретным разведданным, полученным в результате успеха специалистов с Блечли-парк, которым в мае 1940 года удалось разгадать систему шифров люфтваффе, созданных шифровальной машиной "Энигма". Когда в 1942 году были разгаданы шифры "Энигмы", предназначенные для сухопутных войск, Лонг получил доступ и к ним. В начале 1941 года Лонг возобновил контакты с Блантом.

Он вспоминал потом, что "Блант принялся за дело там, где мы остановились, и попросил передавать ему любую информацию, которая может быть полезной русским. " Встречались они каждую неделю, как правило во время обеда, в пивной на Портман сквер или в баре Рейнера на Джермин стрит. Лонг под столом передавал "выжимки из недельной добычи", как он сам это называл. "Блант никогда не пытался шантажировать или подкупать меня, - вспоминал Лонг, потому что мы оба были привержены делу коммунизма".

Досье Лео Лонга в КГБ объясняет одну тайну, которая повергала в недоумение западные разведки и многих писателей-детективщиков с сентября 1945 года, когда в Оттаве сбежал шифровальщик Игорь Гузенко. Из переданной Гузенко информации, ограничивающейся в основном деятельностью ГРУ, наибольшее значение имели сведения о советской шпионской группе в Канаде и об атомном шпионаже. Но он также сообщил о существовании двух агентов ГРУ под псевдонимом Элли. Первой была мисс Кай Уиллшер, заместитель архивариуса британского посольства, осужденная в марте 1946 года на три года тюрьмы за нарушение закона о государственной тайне. Гузенко не знал настоящего имени второго агента, скрывавшегося под псевдонимом Элли, но знал, что тот работал в Англии. Тем не менее он дал множество неполных, путаных, а порой непонятных "наводок". Питер Райт вспоминал позже: "Он сказал, что знал о существовании шпиона в "пятом МИ". Он узнал об этом от друга - Любимова, который работал вместе с ним в главной шифровальной в Москве в 1942 году... По словам Гузенко, с этим Элли было связано что-то русское - то ли пронахождение, то ли он бывал в России, то ли говорил по-русски. Элли был важной фигурой, потому что сумел изъять из МИ5 досье, относящиеся к русским в Лондоне... Гузенко сказал, что, когда поступали телеграммы от Элли, в шифровальной всегда присутствовала женщина, которая первой читала расшифровки, и если там было что-то важное, несла их прямо Сталину". Через несколько лет на повторных допросах Гузенко изменил некоторые детали. "Пять МИ" стало просто МИ5. Но к тому времени алкоголизм и все ухудшающаяся память Гузенко не позволяли уже восстановить реальную историю второго Элли, о котором он говорил на первом допросе.

Относительно истинного имени второго Элли выдвигались самые разные догадки - от сэра Роджера Холлиса до Кима Филби. На самом деле Элли был Лео Лонг. Этот псевдоним крупными буквами написан на обложке оперативного досье Лонга в КГБ. Это необычно тонкое досье. По правилам КГБ, Блант должен был после каждой встречи с Лонгом писать справку, но обычно слишком уставал или был занят, чтобы заниматься этим. Содержимого этого досье, тем не менее, достаточно, чтобы разъяснить некоторые основные непонятные места в сообщениях Гузенко, так что ошибки объясняются его (а быть может, и Питера Райта) слабеющей памятью и недостаточным знанием предмета. Из досье Лонга становится ясно, что, хотя он и был агентом НКВД/НКГБ и руководил им Блант, независимо от этого ГРУ в 1943 году установило с ним контакт. Лонг расстроился и просил Бланта запросить Москву, на кого же он работает. Горский переправил запрос, на который Центр ответил: "На нас". ГРУ согласилось, чтобы в дальнейшем контакты с Лонгом осуществлял Блант.

После этого Горский единственный раз встретился с Лонгом, чтобы сообщить, что ГРУ его больше беспокоить не будет. Тот факт, что сообщения Лонга поступали в Центр через Бланта, внесло еще больше неразберихи в версию Гузенко. Именно Блант, а не Лонг "мог изъять из МИ5 досье, касающиеся деятельности русских в Лондоне. " Сочетание "пять МИ" могло быть просто искаженным МИ5 и таким образом снова ассоциироваться с Блантом, оператором Лонга. С другой стороны, это мог быть и ошибочный вариант МИ, где работал Лонг, а "пять" означало кембриджскую пятерку шпионов, которая стала известна во время войны и с которой Лонг был связан. Когда Гордиевский впервые прочел в досье Лонга о деталях дислокации немецких войск, он спросил себя: "Неужели у Англии действительно были такие фантастические агенты?" Затем он увидел ссылки на перехват и понял, что основным источником Лонга была дешифровка.

Москва имела доступ к сверхсекретной информации

      Москва имела доступ к сверхсекретной информации не только через своих агентов. Несколько дней спустя после немецкого вторжения Лондон начал в завуалированной форме поставлять разведданные. Стюарт Мензис, глава СИС, осуществлявший также руководство ШШПС, не советовал Черчиллю передавать полученные в результате расшифровки "Энигмы" материалы из-за ненадежности шифров русских. По мнению Блечли-парк, сообщить русским, что "мы расшифровали "Энигму", равносильно тому, чтобы сообщить это прямо немцам. "

К июлю 1941 года Ультра выявила, что немцы читают часть радиообмена советских судов и 17-й авиационной армии и что они понимают сигнальную систему русских самолетов под Ленинградом. Буквально 24 июня Черчилль, несмотря на все возражения, отдал Мензису распоряжение передавать русским разведданные Ультра в незакодированном виде через английскую военную миссию в Москве "при условии, что любой риск будет исключен. " После этого при виде важного перехвата, касающегося Восточного фронта, Черчилль спрашивал: "А это передали Джо?" Действительный источник разведданных Ультра прикрывали обычно фразами типа: "По сообщению высокопоставленного источника в Берлине", "по сообщению очень надежного источника" или "как сообщил сотрудник Министерства обороны Германии. " Обозначения частей и соединений и иные детали, которые могли раскрыть, что информация получения от перехвата, опускались. Так, 11 июля 1942 года в Блечли-парк было расшифровано следующее перехваченное сообщение:

1. Следует ожидать нарастания давления вражеских войск на Вторую армию. Желательно сдержать мощные силы противника на фронте армии с учетом операций Восточной армии в целом.

2. В задачу армейской группы фон Вайхса входит удержание совместно со Второй венгерской армией Донецкого фронта между устьями р. Потудань и р. Воронеж и, совместно со Второй армией, удержать Воронежский плацдарм и настоящую позицию по линии Ольховатка-Озерк-Борк-железнодорожная станция Котыш (к востоку от Дросково).

Два дня спустя это сообщение было передано в британскую военную миссию в Москве в таком виде: "Для информации Генерального штаба русских. По полученным из разных источников сведениям, сообщаем, что немцы, включая венгерские части, намерены удерживать русских на фронте Ливны-Воронеж-Свобода, в то время как танковые силы пойдут к юго-востоку между реками Дон и Донец". Летом 1941 года офицер британской воздушной разведки привез в Москву оперативные коды, навигационные пособия и позывные люфтваффе. Аналогичные материалы он получил и взамен. Вслед за ним захваченную документацию о беспроволочной связи вермахта и инструкции по расшифровке ручных шифров немецкой полиции привез офицер британской армейской разведки, которому русские также передали некоторые захваченные документы, но перехватов среди них не было. Уайтхолл обеспокоился таким односторонним обменом разведывательной информацией. К началу 1942 года русские часто не желали передавать даже технические данные о захваченном снаряжении противника.

В Блечли-парк считали, что русские недостаточно используют передаваемые им сведения. "В период крупных танковых битв 1942 года мы предупреждали их о немецкой западне, в которую русские гнали живую силу и технику, вспоминает один из криптологов. - И трудно поверить, что они доверяли этим предупреждениям, потому что иначе они смогли бы избежать тех огромных потерь, которые понесли."

С лета 1942 года поток передаваемой русским оперативной разведывательной информации, полученной в результате дешифровки "Энигмы", значительно сократился. Исключения составляли лишь сообщения особой важности. В декабре 1942 года в критический момент Сталинградской битвы русским передали инструкцию (вполне вероятно, уже полученную ими от Филби или Бланта) о дешифровке ручных шифров абвера в надежде получить от них что-то взамен. Ожидания не оправдались.

Тогда же, летом 1942 года, одновременно с сокращением количества информации, которую Ультра передавала русским в скрытой форме, Джон Кэрнкросс стал поставлять ее в открытом виде. Через несколько месяцев он оставил пост личного секретаря лорда Хэнки, и в марте 1942-го ему удалось то, что не вышло у Филби за два года до этого - он поступил в ШШПС в Блечли-парк. Его оператор Анатолий Горский, которого он знал, как и остальные из "пятерки", как Генри, дал ему денег на дешевую машину, чтобы по выходным доставлять в Лондон документы.

Хотя в ШШПС Кэрнкросс провел меньше года, его пребывание там совпало с поворотом на Восточном фронте и с тем, что Сталин и Ставка стали наконец использовать надежную разведывательную информацию в боевых действиях. Главной задачей Кэрнкросса был анализ перехватов радиообменов люфтваффе. Сам Кэрнкросс считал, что его звездный час на пятнадцатилетней службе у русских настал летом 1943-го перед Курской битвой, когда против Красной Армии началась операция "Цитадель" - последняя из крупных немецких наступательных операций на Восточном фронте. 30 апреля англичане отправили в Москву предупреждение о готовящемся немецком наступлении на Курский выступ, а также материалы немецкой разведки о советских силах в этом районе, полученные по перехвату "Энигмы".

Кэрнкросс же передал сами тексты перехвата с указанием частей и соединений, которые всегда изымались из Ультра материалов, передаваемых иногда Уайтхоллом.

Больше всего НКВД привлекла информация о расположении немецких эскадрилий перед сражением. Опасаясь, что немецкое наступление начнется буквально 10 мая (хотя на самом деле оно началось лишь 5 июля), советское командование 6 мая нанесло по семнадцати немецким аэродромам в полосе протяженностью 1200километров от Смоленска до Азовского моря предупредительный бомбовый удар, подготовленный в режиме чрезвычайной секретности. Цели были выбраны с использованием полученной от Кэрнкросса информации. Многие немецкие самолеты были повреждены на земле.

Массированные удары по немецким аэродромам были проведены также 7 и 8 мая, хотя элемент неожиданности, присутствовавший 6 мая, был утрачен. Эта серия из трех массированных бомбовых ударов была крупнейшей операцией советской авиации во второй мировой войне. Совершено тысяча четыреста самолето-вылетов, уничтожено 500 немецких самолетов. Потери русских составили 122 самолета. Горский передал Кэрнкроссу особую благодарность Москвы за поставленную им информацию.

 К этому времени, однако, сложности передачи информации Ультра из Блечли в Лондон та. к возросли, что Кэрнкросс уже не мог их преодолевать. Накануне Курской битвы Кэрнкросс, несмотря на требования Горского оставаться в ШШПС, принял предложение СИС, где работал вначале в немецкой службе Отдела V, а затем в Отделе I (политическая разведка). На защиту Курского выступа Красная Армия направила почти 40 процентов живой силы и техники. Разгром русских войск под Курском был для Гитлера последней возможностью компенсировать сталинградскую катастрофу.

Красная Армия одержала победу под Сталинградом, несмотря на ошибки военной разведки. Под Курском хорошо поставленная разведка внесла основной вклад в победу. 8 апреля 1943 года заместитель Верховного Главнокомандующего маршал Жуков направил Сталину доклад, в котором правильно предсказал возможность осуществления немцами действий, направленных на охват Курского выступа с севера и юга с одновременным ударом с Запада с целью разделения двух группировок Красной Армии, защищающих выступ. И тогда и после Сталин и Ставка не имели информации о возможной дате начала фашистского наступления. Даже Гитлер постоянно менял свое мнение. С 3 мая, выбранного первоначально фюрером, наступление переносилось на 12 июня, затем на 3 июля и, наконец, на 5 июля.

При всем значении информации Ультра (поступающей как официально через британскую миссию, так и через агентов НКВД в Англии) для победы под Курском, следует отметить, что после Сталинграда значительно улучшилась и работа советской военной разведки по сбору и обработке сведений. Одно время считалось, что перед Курской битвой и во время нее наиболее важные разведданные Сталин и Ставка получали от группы Люси из Швейцарии.

Люси (Рудольф Рёсслер), несомненно, поставлял ценную стратегическую информацию вплоть до своего ареста весной 1944 года. 22 февраля 1944 года руководство ГРУ радировало: "Передайте Люси нашу благодарность за хорошую работу. Последнее сообщение было важным и ценным. " ГРУ постоянно информировало наемника Рёсслера (чье настоящее имя ГРУ известно не было), что он получит деньги, которые требует. В ноябре 1943 года ГРУ отправило радиограмму: "Передайте, пожалуйста, Люси от нашего имени, что... работа его группы будет оплачена в соответствии с его требованиями. Мы готовы достойно отблагодарить его за передаваемые сведения."

Теперь, однако, ясно, что Люси не передавал самой важной информации о Курске. В конце апреля ГРУ все еще пыталось выявить настоящее имя Люси и его источников. 23 апреля в обход Радо - лидера "Красной тройки" - ГРУ вышло на одного из его подчиненных в напрасной попытке узнать, кто такой Люси. Важнейший источник Люси - Вертер - также допустил несколько ошибок. Так, 23 июня он предположил, что ввиду нарастающей мощи Красной Армии операция "Цитадель" будет отменена.

Одной из причин перемен в советской военной разведке весной 1943 года было улучшение перехвата. С самого начала войны исследовательский отдел Пятого управления ИНУ и, без сомнения, криптологи ГРУ бились над расшифровкой машинных шифров "Энигмы". Это была чрезвычайно сложная задача. Немецкие армия, авиация, флот, другие организации - все пользовались "Энигмой" для создания своих собственных шифров и применяли различные ключи для различных целей, в разных местах. Начиная с 1941 года одновременно в работе было не менее 50 ключей, причем все они ежедневно менялись. Даже расшифровав машинный шифр, нужно было быстро найти ключ, если перехваченный материал имел оперативное значение.

В Блечли, продолжая более раннюю работу польских специалистов, сумели расшифровать все основные разновидности шифров "Энигмы" с 1940 по 1942 год и разработать методы определения ежедневных ключей. Это, пожалуй, было одним из крупнейших достижений разведки за годы войны. НКВД узнал об этом успехе от Кэрнкросса и менее подробно - от Лонга, Бланта и Филби. НКВД помогло и то, что им удалось захватить несколько шифровальных машин "Энигма" и шифровальные материалы. Это произошло, по-видимому, в декабре 1941 года, когда Вторая немецкая армия потеряла несколько машин.

 Больше всего было захвачено, конечно, под Сталинградом. В окруженных под Сталинградом немецких войсках было как минимум двадцать шесть шифровальных машин "Энигма", а в условиях окружения многие из них уничтожить было невозможно. Известен по крайней мере один случай, когда из штаба передавались шифровки, хотя русские были буквально на пороге. Остальные "Энигмы" могли быть захвачены во время уничтожения шести немецких дивизий, прорывавшихся к окруженным. Почти наверняка в руки Красной Армии попали и некоторые основные ключи.

Вполне возможно также и не менее важно, что среди 91. 000 захваченных под Сталинградом военнопленных были связисты и шифровальщики, и не все они смогли противостоять настойчивым предложениям помочь советской разведке. 17 января 1943 года, еще до сталинградского разгрома, управление связи вермахта пришло к выводу, что некоторые случаи "несомненно" свидетельствуют о разгадке русскими шифров "Энигмы", и дополнительно защитили шифры рядом усовершенствований.

Захват машин, ключей, связистов позволили прочесть старые перехваты. Немцы использовали и простые машины "Энигма", без коммутационных панелей, применявшихся в более сложных модификациях, которые могли пострадать во время советского наступления.

При наличии блестящих дешифровальщиков НКВД и ГРУ не хватало современной техники, которая была решающим фактором успеха Блечли-парк. Похоже, что у русских не было ничего подобного мощным электронным "бомбам", созданным в Блечли-парк в 1940 году для расшифровки "Энигмы" или "Колоссу" - первой в мире электронно-вычислительной машине, построенной в 1943 году для расшифровки сообщений "Гехаймшрайбер" (радиосигналы на основе телетайпных импульсов, автоматически зашифровывающиеся и расшифровывающиеся), с помощью которой в последние два года войны удалось получить больше оперативной разведывательной информации, чем с помощью слежения за обменом по "Энигме". Главные удары советская служба перехвата и дешифровки весной 1943 года нанесла по основам, а не по вершинам шифровального искусства немцев. Русские занимались обнаружением, анализом радиообмена и расшифровкой простых ручных кодов, а не такими сложными вещами, как "Энигма" или "Гехаймшрайбер". Военный перехват страдал от больших потерь связистов в начале войны. В конце 1942 года Ставка приняла решение о создании радиобатальонов специального назначения, которое советский военный историк назвал "качественным скачком в развитии радиоэлектронной войны в Красной Армии. " Советские историки, не решаясь нарушить запрет, наложенный на тему радиоперехвата, рассказывали о роли этих батальонов в постановке радиопомех и в операциях по дезинформации. Но каждый батальон имел на вооружении от восемнадцати до двадцати приемников для перехвата и четыре пеленгатора.

Хотя создание радиобатальонов специального назначения началось уже в конце Сталинградской эпопеи, значительно больший вклад они внесли во время Курской битвы. Перехваченное немцами разведдонесение 1-й танковой армии русских свидетельствует, что служба перехвата еще до наступления обнаружила местонахождение штаба и частей 2-го танкового корпуса, 6-й и 11-й танковых дивизий немцев. Из других захваченных документов ясно, что штабы 7-й танковой дивизии, 13-го корпуса и 2-й танковой армии постигла та же участь. Советская фронтовая служба радиоперехвата работала великолепно. 46-й танковый корпус к северу от Курского выступа и 48-й танковый корпус к югу от него в начале немецкого наступления имели тактическое преимущество.

Но офицеры связи немецкой армии не сомневались, что радиоперехват сыграл значительную роль в успехе русских и указывали на низкую радиодисциплину немцев, как на одну из причин провала операции "Цитадель". Скрытность работы средств радиосвязи в Красной Армии хотя и улучшилась за последние два года, была не лучше, чем в вермахте. Во время Курской битвы радиоперехват был, пожалуй, наиболее ценным источником оперативной информации для обеих сторон. Помимо радиоперехвата, Красная Армия применяла и другие методы сбора разведывательной информации. С большим успехом использовалась воздушная разведка, которая на Западном фронте давно уже вышла на второе после радиоперехвата место.

Перед Курской битвой было сделано около 6. 000 разведывательных вылетов. В течение трех месяцев перед немецким наступлением части Центрального и Воронежского фронтов провели 105 разведок боем, более 2. 600 ночных вылазок и 1. 500 засад. Важным источником информации были и 187 немецких солдат, захваченные во время этих действий. Дезертиры и "языки", захваченные в ночь на 5 июля, подтвердили, что немецкое наступление намечено на раннее утро следующего дня. Ко времени Курской битвы на смену существовавшей до весны 1942 года централизованной системе обеспечения разведданными пришла более гибкая и приближенная к фронтовым командирам система. Оперативную разведывательную информацию командиры получали от фронтовых разведотделов, в то время как ГРУ занималась стратегической информацией.

С Курска началось практически непрерывное наступление Красной Армии, которое завершилось лишь в мае 1945 года, когда маршал Жуков в Берлине принял капитуляцию. Располагая четырехкратным перевесом над вермахтом в живой силе, огромным количеством американского и английского снаряжения, постоянно наращивая преимущество в воздухе, Красная Армия, хоть и несла колоссальные потери, доказала, что остановить ее невозможно. Оперативной разведкой, которая поддерживала это двухлетнее наступление, занималась Ставка, ГРУ и командующие фронтами. НКВД также сыграл свою роль. По последним советским подсчетам, в НКВД насчитывалось 53 дивизии и 28 бригад, "не считая множества самостоятельных частей и пограничных войск", а всего около 750 тысяч человек. Многие использовались в качестве заградительных подразделений для предотвращения бегства войск и для осуществления карательных операций против "ненадежных народов". Целый ряд малых народов - чеченцы, ингуши, крымские татары, карачаевцы, балкарцы, калмыки, поволжские немцы - стали жертвами массовых убийств и насильственных выселений, которые проводил НКВД.

Сталин хотел выселить и украинцев, но жаловался, что их слишком много. Вклад НКВД в победное наступление Красной Армии заключался преимущественно в руководстве партизанским движением. Во время войны Управление партизанского движения НКВД возглавлял генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, ставший после войны начальником "спецбюро", осуществлявшего покушения за рубежом. "Несмотря на мрачноватую репутацию, поведение Судоплатова, его прекрасные манеры, тихая доверительная речь, все выдавало в нем человека значительного и интеллигентного. Он знал цену той простоте, которую могут позволить себе только люди, стоящие у власти", - писал перебежчик Николай Хохлов. Заместитель Судоплатова генерал-майор Леонид Александрович Эйтингон во время Гражданской войны в Испании под псевдонимом "генерал Котов" руководил партизанскими действиями в тылу у Франко, чем и прославился среди сотрудников НКВД, и попал в мемориальную комнату Первого главного управления КГБ как организатор убийства Троцкого.

Роль партизан в сборе информации и диверсиях была в то время затушевана бюрократической неразберихой, а позже появилось множество мифов и легенд. Считается, что один из самых известных партизанских героев в тылу у немцев Николай Кузнецов (его портрет висит в мемориальной комнате Первого главного управления КГБ) в апреле 1943 года сумел под видом немецкого лейтенанта проникнуть в кабинет рейсхкомиссара Украины Эриха Коха. Он должен был убить Коха, но рейсхкомиссар начал рассказывать об операции "Цитадель" - предстоящем наступлении немцев на Курский выступ. Кузнецов решил Коха не убивать, а переправить план операции в Москву. История эта, быть может, в чем-то и правдивая, но, как отмечает доктор Тимоти Маллиган, Кох не мог иметь точных данных о предстоящем наступлении, в частности, он не мог знать даты, поскольку сам Гитлер еще не принял решения.

В недавнем советском исследовании добытой партизанами разведывательной информации говорится о целом ряде недостатков, среди которых отмечается неопытность и недостаточная подготовка партизан в разведке, ненадежные документы, нехватка передатчиков и координации между партизанами и разведывательными действиями армии. Приказ Верховного Главнокомандующего от 19 апреля 1943 года "Об улучшении разведывательной работы в партизанских формированиях" требует лучшей координации и лучшей подготовки партизанских руководителей специалистами НКВД и ГРУ. Первой массированной наступательной операцией партизан в тылу немцев, скоординированной с действиями Красной Армии, была "рельсовая война", целью которой было разрушение железнодорожных коммуникаций немцев во время Курской битвы с помощью огромного количества взрывчатки, которую сбрасывали партизанам с самолетов.

Операция удалась лишь частично. Хотя и было взорвано несколько тысяч зарядов, железные дороги, от которых немцы зависели, разрушены не были. В недавнем советском исследовании разведывательной работы, проводимой партизанами во время Второй мировой войны, наиболее успешными названы действия 11-й партизанской бригады до и во время наступления, в результате которого в январе 1944 года была прорвана 880-дневная блокада Ленинграда.

Из бригады регулярно поступали радиограммы с подробной информацией о перемещениях немецких войск по автомобильным и железным дорогам. "К началу наступления... разведчики бригады установили количество и дислокацию частей, имена командующих, они, фиксировали передвижение штабов и частей 21 вражеской дивизии и бригады и определили местонахождение штабов 38-го армейского корпуса и 18-й армии, а также расположение четырех аэродромов. С началом наступления советских войск... разведчики часто выводили наступающих в тыл и во фланги противника". Из-за огромного количества партизан в тылу у немцев абвер был буквально завален работой. К лету 1944 года немецкая контрразведка обнаружила 20. 000 советских агентов, и предполагалось, что их количество увеличивается на 10. 000 каждые три месяца.

Наиболее сложно поддавались обнаружению "беспризорники"- подростки, обученные разведке и диверсиям. Даже солдаты вермахта уважали этих ребят за мужество. В одном докладе рассказывается о "подростке", которого поймали, когда он делал пометки о передвижении войск. На допросе он отказался сказать, кто послал его на задание, и "нес явную чушь". Тогда решили его испугать. Вначале его заставили присутствовать на расстреле семи взрослых пленных, а потом велели и самому приготовиться к смерти. В последний момент, когда солдаты уже взяли его на мушку, ему сказали, что его оставят в живых, если он скажет правду. Мальчик усмехнулся и ответил, что знает, что его убьют, даже если все расскажет. Допрашивающий его офицер вновь пообещал оставить его в живых, если он скажет, кто его послал, на что мальчик ответил: "Я прекрасно знаю, что вы все равно меня убьете, даже если я скажу вам правду. Так вот я сейчас ее говорю - я вам шесть раз соврал и совру в седьмой. "  В докладе не говорится о судьбе мальчика. Скорее всего, его расстреляли.

Далее>> Информация касающейся атомной бомбы