История, Как Возникло Древнерусское Государство, История рода Рюриковичей, Старинные Печати, Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней, Символы и Святыни России в Картинках, Преподобный Феодосий Кавказский, Русские Святые, Как Появились Награды в России, Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград, Русские Народные Игры, Русские Хороводы, Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья, История Древней Греции, Чудеса Света, История Развития Флота, Автомобили Внедорожники, Отдых в Волгограде

Меню Сайта

Главная

Как Возникло Древнерусское Государство

Русские князья период от 1303 до 1612 года

Династия Романовых

История России с конца XVIII до начала XX века

История и мистика при Ленине и Сталине

История КГБ от Ленина до Горбачева

История Масонства

Казни

Государственный Герб России: от первых Печатей до наших Дней

Символы и Святыни Русской Православной Церкви

Символы и Святыни России в Картинках

Портреты Российских Царей, Генералов, Изображения Наград

Награды Российской Империи

Русские Народные Игры

Хороводы

Русские народные Поговорки, Пословицы, Присловья

История Древней Греции

Преподобный Феодосий Кавказский

Русские Святые

Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы

Чудеса Света

Катастрофы

Реактивные самолеты и ракеты Третьего рейха

История Великой Отечественной Войны, Сражения, Нападения, Операции, Оборона

История формирования, подготовка, и выдающиеся операции спецподразделений (спецназа)

История побед летчика Гельмута Липфера

История войны рассказанная немецким пехотинцем Бенно Цизером

Мифы индейцев Южной Америки

История Развития Флота

История развития Самых Больших Кораблей

Постройка моделей Кораблей и Судов

История развития Самых Быстрых Кораблей

Автомобили Внедорожники

Вездеходы Снегоходы

Танки

Подводные Лодки

Туристам информация о Странах

Отдых в Волгограде

Информация касающейся атомной бомбы

Ракета Третьего рейха

  В годы Великой Отечественной войны научная, а также политическая и военная разведка стали оказывать большое влияние на советскую политику. В области науки наибольшая важность придавалась информации, касающейся атомной бомбы. Первое предупреждение об англо-американском решении создать атомную бомбу поступило, по всей видимости, от Джона Кэрнкросса. В октябре 1940 года этот вопрос подробно обсуждался в Британском комитете по науке, возглавляемом лордом Хэнки, у которого Кэрнкросс работал личным секретарем.

Летом 1941 года после секретного доклада комитета "Мауд", в котором предсказывалось - несколько оптимистично, - что к концу 1943 года может быть создано "очень мощное оружие" с использованием урана-235, вопрос снова был поставлен на обсуждение. Комитет по науке, как и комитет "Мауд" признал, что производство атомной бомбы (ей было присвоено кодовое наименование проект "Тьюб эллойз") потребует широкого привлечения к работе Соединенных Штатов, с которыми уже началось секретное сотрудничество. Хэнки стал членом созданного осенью 1941 года консультационного комитета "Тьюб эллойз".

Кэрнкросс, несомненно, передал в Центр соответствующую информацию. В апреле 1942 года М. Г. Первухин, заместитель председателя Совета Народных Комиссаров и нарком химической промышленности, по распоряжению Сталина получил толстое досье с материалами НКВД и ГРУ о работе над атомной бомбой за рубежом. Первухин предложил показать материалы физикам, которые смогут оценить их важность. В мае молодой советский физик Г. Н. Флеров, в то время лейтенант авиации, писал Сталину: "Очень важно не потерять времени и создавать урановую бомбу. " Просматривая американские и английские научные журналы, Флеров обратил внимание, что из них исчезли статьи по ядерному распаду, а имена ведущих в этой области ученых больше не встречаются.

Он пришел к правильному выводу, что ядерные исследования засекречены и Соединенные Штаты создают атомную бомбу. Сталин был вне себя от ярости, что ядерную угрозу Советскому Союзу обнаружила не Академия наук, а какой-то лейтенант на фронте. В конце 1942 года Государственный комитет обороны во главе со Сталиным принял указ об учреждении при Академии наук лаборатории для создания атомной бомбы. Решение было принято в критический момент войны, вопреки советам многих советских ученых, считавших, что на создание бомбы потребуется от десяти до двадцати лет.

Было ясно, что использовать бомбу в войне с Германией не придется, но она отвлечет от фронта и без того чрезвычайно скудные ресурсы. Принимая решение о создании атомной бомбы в разгар битвы за Сталинград, Сталин думал не о нуждах Великой Отечественной войны, а о послевоенном мире, в котором, если у США и Англии будет атомная бомба, то и Советский Союз должен ее иметь. В конце 1942 года Сталин, похоже, уже понял, что война может закончиться и без разрушения фашистского государства, и в этом случае Россия окажется перед послевоенной Германией, вооруженной атомным оружием. Но лишь разведывательные данные о работе союзников окончательно убедили Сталина в необходимости создавать атомную бомбу.

Первым и, пожалуй, наиболее важным из "атомных шпионов", которые поставляли научную информацию об англо-американских атомных исследованиях, был Клаус Фукс. Его первые доклады, несомненно, были среди документов, с которыми по приказу Сталина в апреле 1942 года ознакомили сначала Первухина, а затем и других советских физиков. Фукс родился в семье, которую немецкая газета назвала "красные лисы из Киля" ("фукс" по-немецки - лиса) за цвет как их волос, так и политических пристрастий. Его отец был выдающимся квакерским лидером из династии протестантских пасторов. Фукс вступил в КПГ в 1932 году в возрасте двадцати одного года, будучи студентом Кильского университета, и стал руководителем студенческой коммунистической группы.

После прихода Гитлера к власти ему пришлось бежать из Германии, и в сентябре 1933 года он оказался в Англии на правах беженца. Вскоре он вступил в подпольную КПГ в Англии и выполнял различные мелкие поручения, в основном пропагандистского характера. В 1934 году Фукс начал готовить докторскую диссертацию по физике в Бристольском университете и защитил ее в декабре 1936 года. В Бристоле он принимал активное участие в деятельности подставной организации "Общество культурных связей с Советским Союзом. " На проводившихся в обществе театрализованных чтениях материалов показательных процессов Фукс поразил своего научного руководителя, будущего Нобелевского лауреата сэра Невилла Мотта страстью, с которой он играл Вышинского, "обвиняя подсудимых с такой холодной злобой, которой никак нельзя было предположить в столь тихом и скромном молодом человеке."

В 1937 году Фукс перешел работать в лабораторию Макса Борна в Эдинбургском университете, где оставался до мая 1940 года, пока его вместе с многими другими "вражескими инородцами" не убрали во время истерии с "Пятой колонной", последовавшей за поражением Франции. К концу года, проведя семь месяцев на острове Мэн и в Канаде, он был освобожден.

В мае 1941 года немецкий ученый, тоже беженец - Рудольф Пейерлс (позже получил рыцарство) пригласил его в Бирмингемский университет заниматься "военными работами". "Я не мог рассказать ему, над чем мы будем работать до специального разрешения, - вспоминал Пейерлс, но я объяснил, какие теоретические знания необходимы, и он согласился." Некоторое время спустя, необходимое сомневающейся МИ5 для оформления ему допуска, Фукс стал работать над совершенно секретным проектом под кодовым названием "Тьюб эллойз" по разработке и созданию атомной бомбы. В конце 1941 года, когда операция "Барбаросса" находилась в своей критической точке и еще казалось, что вермахт вполне может занять Москву, Фукс решил добровольно предложить свои услуги в качестве советского шпиона. Он поехал в Лондон, нашел Юргена Кучински - руководителя подполья КПГ в Англии и попросил его переправить русским то, что он узнал о планах создания атомной бомбы.

Кучински организовал ему встречу с офицером ГРУ Симоном Давидовичем Кремером (которого Фукс знал под псевдонимом Александр), работавшим "под крышей" советского военного атташата в Лондоне. Явно опасаясь провокации, Кремер устроил первую встречу в посольстве. Его последующие попытки убедить Фукса следовать ортодоксальным правилам советской разведки удались лишь частично. В протоколах допроса Фукса в ФБР записано: "Александр предлагал, чтобы он был осторожен, пользовался такси, постоянно проверялся и избавлялся от слежки. Но (Фукс) считал, что это слишком дорого и не очень надежно. Он предпочитал встречаться в местах большого скопления людей, вроде станций метро в Лондоне, где есть эскалаторы и обычные лестницы."

Летом 1942 года Фукса передали другому оператору ГРУ, Соне, которая, хотя он никогда бы и не догадался об этом, была сестрой Юргена Кучински. Обычно они встречались в Бенбери, почти на полпути между Бермингемом и Оксфордом, где Соня жила под именем миссис Брюер, еврейской беженки из фашистской Германии. Позже Фукс признавался, что не знал, на какой отдел советской разведки работал, но при этом утверждал, что до ареста вообще не знал, что этих отделов несколько.

Характерная для него поразительная смесь блестящих научных способностей, узости мышления, схоластического идеализма и наивности вполне позволяет допустить, что он говорил правду. Ценность поставляемых Фуксом сведений заключалась не столько в технических деталях, сколько в том, насколько далеко ушли в своих исследованиях англичане и американцы. К началу 1942 года Фукс получил доступ к секретным американским докладам по ядерным исследованиям. Вместе с Пейерлсом по материалам немецких научных журналов и докладам СИС Фукс оценивал достижения немецких ученых в этой области. В феврале 1942 году они пришли к выводу, что немецкие источники "не дают никакой новой информации о работе в области Т. Э. ("Тьюб эллойз").

Свидетельство Фукса о быстром продвижении англо-американских исследований было, видимо, решающим при принятии Сталиным решения о начале гонки атомных вооружений. В декабре 1943 года Фукс в составе делегации "Тьюб эллойз" отправился в Америку к коллегам из проекта "Манхэттен". Перед отъездом он получил от Сони инструкции, как вступить в контакт с его американским оператором Раймондом. Хотя Фукс этого и не предполагал, но ГРУ вынуждено было передать его НКГБ. Раймонд (Гарри Голд), тридцатитрехлетний химик, родившийся в Швейцарии от русских родителей, был перевезен в США в возрасте трех лет и с 1936 года работал на НКВД в качестве промышленного шпиона и связного. Фукс вспоминает, что первая его встреча с Раймондом состоялась в начале 1944 года в Нью-Йорке в районе Ист сайд. Фуксу велели держать в руке теннисный мяч и искать человека в перчатках, несущего в руке еще одну пару.

Позже на допросе в ФБР Голд вспомнил, что еще у него была книга в зеленой обложке. Фукс утверждал, что "отношение Раймонда во время встреч было "враждебным" Сам Голд признавал, что он был поражен устрашающим потенциалом информации, которую передавал ему Фукс. Голду было настолько "страшно иметь дело с информацией об атомной бомбе, что оставалось только загнать ее подальше в сознание и стараться вообще обо всем этом не думать. " (168) В августе 1944 года Фукса направили в совершенно секретную атомную лабораторию в Лос-Аламос неподалеку от Сайта Фе, где работали уже двенадцать Нобелевских лауреатов и где собиралась атомная бомба.

Английские ученые, имевшие доступ к различным частям разделенного на несколько секций проекта, могли лучше оценить атомные исследования, чем их американские коллеги. В сентябре 1945 года, месяц спустя после Хиросимы и Нагасаки, офицер безопасности из Лос-Аламос писал, что английские ученые "обладали более полными знаниями" о сборке бомбы, взрывчатого вещества, строения бомбы и о дальнейшем развитии оружия, включая создание водородной бомбы. Однако, по его мнению, они имели минимум информации "о чисто технической стороне дела. " Вся важная информация, добываемая Фуксом, передавалась в НКГБ. Однако не все, что передавал Фукс, помогало советским ученым. В некоторых ранних материалах Эдварда Теллера, похищенных Фуксом в 1944 году, были серьзные ошибки, которые могли ввести в замешательство советских ядерных физиков, когда те стали работать над водородной бомбой. Фукс даже не подозревал, что он не единственный советский шпион в Лос-Аламосе.

За несколько дней до него сюда прибыл Дэвид Грингласс, двадцатидвухлетний коммунист, рядовой армии США. Он был механиком и изготавливал и обслуживал оборудование для разработки атомной бомбы. "Я был молод глуп и неопытен, - говорил позже Грингласс, - но я был хорошим коммунистом. " В своих письмах жене - Рут - он описывал Сталина и советских руководителей, как "настоящих гениев", которые применяют силу "с болью в сердце". "Пусть крепнет Советский Союз, пусть процветает его народ!" Позже Грингласс заявил, что он боготворил старшего брата своей жены Джулиуса Розенберга, члена шпионской группы НКГБ в Нью-Йорке, и легко согласился поставлять Розенбергу секретную информацию из Лос-Аламоса. "Дорогая! Я был бы очень рад присоединиться к той общине, о которой мечтают Джулиус и его друзья (русские)", - писал он жене в ноябре 1944 года. В январе 1945 года, будучи в отпуске в Нью-Йорке, Грингласс передал Розенбергу записки и зарисовки. Взамен Розенберг вручил ему часть коробочки из-под мармелада, сказав, что позже с ним встретится связной, у которого будет вторая половинка коробочки. Когда в июне Гарри Голд прибыл для встречи с Фуксом, он побывал и у Грингласса, получил от него записки и передал заклеенный конверт с 500 долларами. Анатолий Яковлев, оператор Голда из НКВД, работавший в советском консульстве в Нью-Йорке, был чрезвычайно доволен поставляемыми Гринглассом разведданными и назвал их "крайне качественными и очень ценными".

В свой очередной приезд в Нью-Йорк в сентябре Грингласс передал Розенбергу очередную партию материалов и получил еще 200 долларов. Его информация была очень важна для НКГБ, во-первых, потому что подтверждала научные сведения Фукса, а во-вторых, потому что в ней сообщались некоторые технические детали - то есть то, о чем Фукс знал меньше. К весне 1945 года у советской разведки появилось два новых агента в англо-канадской группе ученых-атомщиков, возглавляемой профессором Джоном Кокрофтом, директором отдела атомной энергии в Канадском национальном исследовательском центре в Монреале.

Первым завербовали английского ученого Алана Наина Мея, тайного коммуниста, который одновременно с Дональдом Маклином был в кембриджском Тринити-холле, в 1942 году начал работать в проекте "Тьюб эллой", а вскоре после этого вошел в контакт с ГРУ. В отличие от Филби, Бланта и других ведущих советских агентов Мей не испытывал ни малейшего удовольствия от ощущения опасности и выявления секретов. "Вся эта история, - признавался он позже, - причиняла мне огромную боль, и я занимался этим лишь потому, что считал это своим посильным вкладом в безопасность человечества". Оценивая свою деятельность, он согласился с Маклином, разочаровавшемся в шпионаже, который говорил: "Это все равно, что быть привратником в туалете - воняет, но кто-то должен это делать." Мей присоединился к монреальской исследовательской группе Кокрофта в январе 1943 года. По непонятным до сих пор причинам местному резиденту ГРУ понадобилось довольно много времени, чтобы понять значение Мея. Лишь в конце 1944 года лейтенант Павел Ангелов из резидентуры ГРУ в Оттаве стал его оператором. В первой половине 1945 года Ангелов дал Мею задание добыть образцы урана. Канадский агент Израиль Гальперин некоторое время до этого назвал это задание "совершенно невыполнимым". Мею, тем не менее, достать уран удалось. 9 августа 1945 года, через три дня после Хиросимы, Мей передал Ангелову доклад об атомных исследованиях, информацию о сброшенной на Хиросиму бомбе и два образца урана - обогащенный уран-235 в стеклянной пробирке и осадок урана-233 на платиновой фольге.

Полковник Николай Заботин, легальный резидент ГРУ в Оттаве, счел это настолько важным, что отправил в Москву с образцами своего заместителя подполковника Мотинова. Ангелов подарил Мею бутылку виски и около 200 канадских долларов. Вскоре Заботина наградили орденом Красного Знамени и орденом Красной Звезды. Мей входил в канадскую группу агентов ГРУ, в которой было по меньшей мере девятнадцать человек.

Среди другой военной и научной разведывательной информации, собранной группой, была также информация о радарах, которую Канадская королевская комиссия охарактеризовала как "информация величайшей важности". Радар "был, пожалуй, наиболее важным, если не считать атомной бомбы, результатом совместной работы развитых англоязычных стран в области техники в течение рассматриваемого периода. " Группа поставляла также информацию о гидролокаторах, взрывчатых веществах, ракетном топливе и бесконтактных взрывателях.

Разведывательная сеть Заботина имела источники как политической, так и научной и военной информации. Среди агентов особо выделялись Сэм Карр (урожденный Коган, сын украинских евреев), секретарь по организационным вопросам Коммунистической партии Канады с 1937 года, который вербовал и обрабатывал агентов для Заботина, и Фред Розе (урожденный Розенберг, родившийся в Польше в семье евреев из России), партийный активист из Квебека и член парламента Канады, который сообщал о секретных парламентских сессиях. В сентябре 1945 года после ухода на Запад Игоря Гузенко из посольства в Оттаве, большая часть сети ГРУ была свернута, но агентура НКГБ в Канаде осталась практически нетронутой. Среди агентов НКГБ был второй важнейший атомный шпион в Монреале Бруно Понтекорво, блестящий физик, эмигрант из Италии. В отличие от застенчивого Аллана Нана Мея, Понтекорво, больше известный как Бруно или Понто, прожигатель жизни, получивший за свою внешность киногероя прозвище Рамон Наварро.

Понтекорво родился в 1913 году в еврейской семье и покинул Италию в период антисемитской кампании фашистов в 1936-м. В начале 1943 года он вступил в монреальскую англо-канадскую группу ученых, занимавшихся проблемами атома. В какой-то момент в течение последующих трех лет он написал в советское посольство, скорее всего в Оттаве, письмо, предложив свои услуги. Письмо попало не в ГРУ, как в случае с Наном Меем, а к "соседям" - НКГБ. Вначале резидент не придал письму никакого значения, приняв его за фальшивку или провокацию. Не получив ответа, Понтекорво лично доставил в посольство секретные документы и расчеты. Резидентура НКГБ оказалась неспособной понять значение документов, но переправила их в Москву, откуда вскоре пришло срочное указание немедленно установить контакт с ученым, предоставившим материалы. Понтекорво жил в Канаде, работая ядерным физиком и советским агентом, пока в начале 1949 года его не перевели в английский центр атомных исследований в Харуэлле. Офицеры КГБ, знакомые с делом Понтекорво, говорили Гордиевскому, что расценивают работу Понтекорво в качестве шпиона по атомному вопросу едва ли не так же высоко, как работу Фукса.

К лету 1944 года Дональд Маклин из кембриджской "великолепной пятерки" поставлял информацию по атомным исследованиям и по политическим вопросам. Хотя в 30-х годах Маклин был одним из самых удачливых в "пятерке", его карьера в Министерстве иностранных дел и в НКВД потерпела некоторый спад в начале войны. В сентябре 1938 года он прибыл в английское посольство в Париже в качестве третьего секретаря с репутацией общительного честолюбца.

Напряжение, которого требовала передача разведданных в НКВД после германо-советского пакта и в особенности после начала в мае 1940 года блицкрига против Франции, подпортило его репутацию, в частности в глазах сэра Рональда Кэмпбелла, который стал послом в Париже накануне войны. Как утверждал другой высокопоставленный английский дипломат, после падения Франции Кэмпбелл "неблагожелательно отзывался о неожиданно проявившейся медлительности Маклина и его небрежении своими обязанностями в последние, критические дни. У него сложилось мнение, что Маклин человек слабовольный."

По возвращении из Франции Маклин получил вскоре ранг второго секретаря и был назначен в непристижное, вновь созданное Генеральное управление Министерства иностранных дел, которое имело дело в основном с Министерством перевозок, поставок и экономической войны. Его коллега по управлению Обри Уолтон считал его "человеком отвлеченным и одиноким". Чувство одиночества усиливалось разлукой с женой, американкой Мелиндой, на которой Маклин женился в Париже, но которая до, осени 1941 года жила в США, а также тем, что их первый ребенок родился мертвым накануне Рождества 1940 года. Вторжение Германии в Советский Союз в июне 1941 года вернуло Маклину, как, правда в разной степени, и всем из "пятерки", осознание полезности.

Из вопросов, которыми занималось Генеральное управление в течение последующих нескольких лет, для оператора Маклина Анатолия Горского и НКВД интерес представляли административные связи с союзными войсками, расположенными в Англии, среди которых перед массовым прибытием американцев в конце 1943 года преобладали поляки и французы. Хотя после гитлеровского нападения Сталин и подписал с польским правительством в изгнании генерала Сикорского военную конвенцию, он сильно сомневался в нем. Из докладов Маклина можно сделать вывод, что недоверие это было взаимным. В апреле 1943 года, вскоре после того, как немецкие войска обнаружили место массовой казни НКВД польских офицеров в Катынских лесах, польское правительство в Лондоне потребовало расследования этого дела Международным Красным Крестом. Москва тут же прервала все отношения с правительством Сикорского, заклеймила его как "пособника фашистов" и обвинила немцев в преступлении. Будучи секретным агентом организации, осуществившей массовое убийство, Маклин не испытывал особого удовольствия, отправляя информацию о реакции поляков.

1944 года Маклин вновь пошел вверх по служебной лестнице как в Министерстве иностранных дел, так и в НКГБ/НКВД - его направили в посольство в Вашингтоне и через некоторое время присвоили очередной ранг первого секретаря. Вскоре после приезда Маклин вместе с коллегой Родди Барклаем был назначен в англоамериканскую комиссию по разработке условий мирного договора с Италией. Барклая восхитили "умение Маклина разрабатывать проекты и его способность разрешать сложные вопросы. " Роберт Сесил, другой английский дипломат, также находившийся одновременно с Маклином в Вашингтоне, вспоминал: "Ни одно задание не было для него сложным.

Он мог работать сколь угодно долго. Он завоевал себе репутацию человека, который всегда возьмется за работу заболевшего, ушедшего в отпуск или просто менее усердного коллеги". Наиболее опасной, а с точки зрения НКВД, и наиболее важной областью политики, в которой работал Маклин к началу 1945 года, было сотрудничество между "Тьюб эллойз" и проектом "Манхэттен". Благодаря глубоким знаниям в области атомных исследований он в феврале 1947 года получил назначение в Смешанный политический комитет, координирующий англо-американо-канадскую ядерную политику.

Находясь в Вашингтоне, Маклин неизменно беспокоился о безопасности посольства. Весной 1946 года, когда он руководил канцелярией посольства, он вызвал к себе пресс-секретаря Уильяма Кларка для беседы о мерах безопасности. Кларк позже вспоминал: "Я не испытывал такого волнения с тех пор, как за десять лет до этой беседы мой хозяин, кстати, тоже с запозданием, не завел со мной обязательного разговора о сексе. " Маклин обратил внимание Кларка на то, что тот не подписал инструкцию о мерах безопасности, и попросил его сделать это. Затем сказал: "Вы, конечно, должны общаться со своими журналистами. Они нас не интересуют. Нас интересуют люди, которые могут использовать информацию. Например, - с этими словами он аккуратно вынул телефонную вилку из розетки на своем столе, - я всегда отключаю телефон, разговаривая с бизнесменами, потому что американское правительство, несомненно, прослушивает наши телефоны, а мы не хотим, чтобы они были в курсе наших торговых планов.

И последнее, Уильям, никогда не раскрывайте секретов французам, они их не умеют хранить. До свидания и будьте бдительны." О значении, которое в НКГБ придавали положению Маклина в Вашингтоне, свидетельствует решение о направлении в Вашингтон для поддержания контакта с ним Анатолия Горского; бывшего до этого лондонским оператором "великолепной пятерки". В октябре 1944 года Горского назначили оператором Элизабет Бентли вместо Ахмерова и поручили с ее помощью контролировать агентурную сеть Джекоба Голоса. Как и Ахмеров, Горский, известный Бентли под именем Ал, быстро понял, что Голос пользуется любительскими и небезопасными методами.

Он сказал Бентли, что "существующая система полна дыр и поэтому опасна. Я боюсь, что наш друг Голос - человек недостаточно осторожный, и есть опасность, что из-за своих контактов с ним вы поставите под угрозу всю организацию. " Бентли была вынуждена передать другим свою работу и "лечь на дно" на полгода, пока не стало ясно, что ФБР за ней не следит. НКГБ внимательно изучил сведения об агентах Бентли и решал, кого оставить. Горский настаивал, чтобы Бентли взяла деньги и дала ему расписку. "Давайте покончим с этими глупостями. У меня в кармане 2. 000 долларов. Это часть вашей зарплаты. Сейчас вы их возьмете! Если нет, я решу, что вы предатель!" К тому времени, когда Бентли приняла деньги, она действительно была "предателем". В ноябре 1945 года она стала двойным агентом и работала на ФБР. Хотя ее агентурная сеть была раскрыта, Маклин, которым руководили отдельно, остался вне поля зрения ФБР.

Официальные контакты с важнейшими отделами служб

      Наряду с проникновением в англо-американские разведывательные службы во время Великой Отечественной войны, НКВД/НКГБ, как это ни парадоксально, имел, впервые в своей истории, официальные контакты с важнейшими отделами этих служб. В августе 1941 года полковник (позже бригадный генерал) Дж. А. Хилл (в то время он носил псевдоним Дейл) прибыл в Москву во главе группы связи СОЕ. Эта поездка проходила под кодовым наименованием "Миссия САМ".

Выбор Хилла для этой миссии можно назвать необычным, если не странным. По словам Филби, который недолгое время работал с ним в СОЕ, "это был один из немногих англичан, по-настоящему вставлявших палки в колеса. Со своим необъятным животом он выглядел, как король Соглоу с огромной лысиной вместо короны. " Меньше чем за десять лет до этой поездки Хилл издал написанные в высокопарном стиле воспоминания о том, как он вначале пытался содействовать, а затем помогал саботировать большевистский режим.

И все же он не был готов к работе с НКВД. Лишь некоторое время спустя после прибытия он приказал проверить зал совещаний "Миссии САМ". Проверка выявила, как радостно отмечал Филби, "огромное количество путей утечки информации. " После довольно вялого начала сотрудничества СОЕ с НКВД в феврале-марте 1942 года Осипов позволил Хиллу пойти вместе с подразделением НКВД в тыл немцев, чтобы ознакомиться с партизанской тактикой. Хилл утверждал позже, что по возвращении в Москву он помог Осипову написать официальную инструкцию о партизанской войне.

К этому его заявлению следует отнестись с осторожностью - до этого он рассказывал, как в 1918 году создавал "большевистский отдел контрразведки". Побывав в тылу немцев на Восточном фронте, Хилл проникся идеей засылать агентов НКВД за линию фронта на Западном фронте и на Ближнем Востоке. Летом 1942 года он совершил поездку в Стамбул и Каир для обсуждения деталей совместной акции СОЕ и НКВД. Потом он полетел в Лондон вместе с агентом НКВД, которого сбросили с парашютом над Бельгией.

К этому времени, правда, энтузиазм Хилла относительно активизации деятельности НКВД на Западе несколько угас. Во время подготовки заброски агента в Бельгию он писал в дневнике: "Черт возьми, мне это не очень нравится. Штаб-квартиры СОЕ в Лондоне и Каире запретили совместные действия с территории Турции. Архивные материалы СОЕ свидетельствуют, что "лишь небольшое число" агентов НКВД было заброшено в европейские страны с помощью англичан, причем в основном в 1943 году. Заброска была задержана из-за плохой погоды и некоторых оперативных сложностей. НКВД возмущался, явно подозревая за этим заговор англичан. СОЕ передала НКВД данные о взрывных устройствах, но мало что получила взамен.

Миссией НКВД в Лондоне во время войны руководил Иван Андреевич Чичаев, который приехал в Англию вскоре после того, как Хилл обосновался в Москве. Он также исполнял обязанности советника союзных правительств в изгнании. Это был крупный общительный здоровяк, и что совершенно необычно для НКВД, непьющий. Первоначально Чичаев совмещал свои обязанности связующего звена и пост резидента НКВД в Лондоне.

 Однако в 1943 году растущее значение агентурной сети в Англии заставило Московский центр направить в Лондон Константина Михайловича Кукина, который и стал резидентом в Лондоне под дипломатической "крышей". Кукин купался в лучах славы, падающих от "великолепной пятерки". Сейчас его портрет можно увидеть в мемориальной комнате Первого главного управления. Рядом с портретом - пояснительный текст, в котором Кукин назван одним из наиболее выдающихся разведчиков 40 - 50-х годов. С приездом Кукина Чичаев полностью переключился на правительства в изгнании.

По мере приближения победы нарастало давление Чичаева на эти правительства. Генералу Франтишеку Моравечу, главе разведки чешского правительства в изгнании, Чичаев поначалу показался дружелюбным и мягким: "После Сталинграда улыбки с лиц русских исчезли. С улучшением военного положения русских отношение Чичаева совершенно изменилось. Если раньше он приходил ко мне практически ежедневно и благодарил за любую информацию, то теперь он стал критиковать, требовать и даже угрожать". Чичаев требовал непосредственного доступа к чехословацкому подполью, высказывал недовольство поступающей информацией и требовал сведений, которые, по мнению Моравеча, добыть было невозможно. Он начал собирать информацию о чехословаках в изгнании и составлять списки "ненадежных". Ближе к концу войны Чичаев стал требовать разведданных об английской разведке и о главе правительства в изгнании Эдуарде Бенеше, чем вынудил Моравеча разорвать с ним отношения.

Несмотря на незначительные успехи сотрудничества СОЕ с НКВД/НКГБ, генерал Донован, руководитель ОСС, в конце 1943 года, накануне первой встречи "Большой тройки" (Рузвельт, Сталин и Черчилль), проникся идеей о широком сотрудничестве с русскими разведслужбами. На рождество 1943 года Донован и Гарриман, американский посол, провели в Москве переговоры с Молотовым, комиссаром иностранных дел. Два дня спустя Донован встретился с главой ИНУ Фитиным и с экспертом по подрывной деятельности НКВД Осиновым. В записках американской стороны о встрече читаем: "Фитин слушал очень внимательно" рассказ Донована об организации и деятельности ОСС, затем задавал вопросы о "доступных методах" заброски агентов на вражескую территорию и о других технических тонкостях. "Генерал Осипов, читаем далее в протоколе, - особенно заинтересовался возможностями пластиковой взрывчатки. Генерал Донован обещал прислать генералу Фитину... серийный малогабаритный радиопередатчик, используемый оперативными сотрудниками ОСС. "

Разбудив таким образом аппетит советской стороны, Донован предложил открыть представительство ОСС в Москве и представительство НКВД в Вашингтоне. Представительства будут обмениваться информацией (Донован считал, что у каждого есть интересующая другую сторону информация о противнике), координировать действия, чтобы избежать "дублирования" работы агентов и информировать друг друга о планирующихся диверсиях. Предложение Донована было в принципе принято с энтузиазмом, весьма необычным для советско-американских отношений. Фитин жаждал получить сведения о деятельности ОСС в Восточной Европе и на Балканах, а также доступ к оружию и техническим средствам ОСС. В это время ИНУ как раз размышляло о том, как взять под контроль ненадежную группу агентов Элизабет Бентли после смерти Джекоба Голоса, и Фитин вполне мог рассчитывать укрепить свою вашингтонскую резидентуру официальным представительством, которое, помимо функций связи, занималось бы и шпионской деятельностью. Фитин сказал Доновану, что "от всей души приветствует" его предложение.

Хотя некоторые детали подлежат обсуждению на более высоком уровне, вопрос о представительстве ОСС в Москве можно считать решенным, и обмен информацией "должен начаться незамедлительно".

Американский посол Гарриман отнесся к идее с таким же воодушевлением, что и Фитин. Он наивно писал Рузвельту: "Два с половиной года мы безуспешно пытались проникнуть к источникам советской информации и создать основу для взаимного доверия и обмена. Сейчас, впервые, мы проникли в одно из разведывательных учреждений Советского правительства, и если дело пойдет и дальше, то уверен, что это откроет путь к более тесным контактам и с другими учреждениями".

 Вашингтон, однако, реагировал не столь горячо. Рузвельт, стараясь предотвратить возникновение конфликтов в год президентских выборов, согласился с Дж. Эдгаром Гувером, который был категорически против присутствия в Вашингтоне миссии НКВД. В апреле 1944 года глава американской военной миссии генерал Дин сказал Фитину и Осипову, что обмен миссиями "отложен".

Несмотря на крайнее "разочарование" Фитин и Осипов все же рассчитывали продолжать обмен разведданными с ОСС через Дина. В августе представительство ОСС в Лондоне также начало обмен информацией с Чичаевым. Хотя НКВД предоставило достаточно материалов, чтобы начать обмен, и в ОСС эта новая идея вызвала интерес, процесс носил односторонний характер, поскольку ОСС отдавала значительно больше, чем получала.

Время от времени, правда, Фитин давал весьма важную информацию, если был в этом заинтересован. Так, в сентябре 1944 года он сообщил данные о расположении восьми немецких объектов на территории Польши и Восточной Германии явно в надежде, что американцы будут их бомбить. Фитин пришел на помощь ОСС и СОЕ, когда 25 сентября советское высшее командование распорядилось об удалении их представителей из Болгарии. Два дня спустя после приказа Фитин сообщил, что добился их возвращения. За это он потребовал от Донована списки сотрудников ОСС не только в Болгарии, но и в Румынии, Чехословакии, Югославии и на всех территориях, оккупированных Красной Армией. Донован согласился. После этого все партизаны в Восточной Европе и на Балканах, которые имели контакты с работниками ОСС, оказались в черных списках НКВД. Офицеры ОСС беспомощно наблюдали, как их коллеги из НКВД подавляли оппозицию коммунистическому правлению на освобожденных Красной Армией территориях.

Налаживание сотрудничества между ОСС и НКВД и связанные с этим надежды побудили бригадного генерала Хилла предпринять, безуспешные правда, попытки возродить былые связи СОЕ с русскими. В апреле 1944 года СОЕ снарядила майора Н. Н. Красовского из НКВД передатчиком и оружием и забросила его в Югославию с заданием встретиться с Тито. Представитель СОЕ в Бари передал в Лондон: "Красовский совершенно не заслуживает затрачиваемых на него усилий. " В июне Чичаев информировал СОЕ, что Москва отозвала Красовского, "поскольку попытки установить связь с СОЕ с целью налаживания сотрудничества провалились". Бригадный генерал Фицрой Маклин, представитель Черчилля в штабе Тито, сообщал, что, напротив, у миссии СОЕ сложились с Красовским самые теплые отношения. Осипов высказал Хиллу предположение, что Красовский просто не подходил для такого задания. Хилл согласился и пригласил Осипова в Лондон для обсуждения вопросов дальнейшего сотрудничества. Осипов не ответил.

НКВД осуществлял активные действия

      Наряду со сбором огромных объемов информации о союзниках России НКВД осуществлял "активные действия", рассчитанные на воздействие на общественное мнение на Западе. Работая над официальной секретной историей Первого главного управления, Гордиевский пришел к выводу, что наиболее примечательное из "активных действий" НКВД связано с успехом агента Питера Смоллета, который достиг поста руководителя отдела англо-советских связей в Министерстве информации. Г. П. Смолка (Смоллет) родился в Вене в 1912 году в семье австрийского еврея, который разбогател между двумя войнами на производстве первых самооткрывающихся лыжных креплений. В Лондон перебрался в 1933 году, по всей видимости, по наущению Малого, как молодой романтически настроенный нелегальный агент НКВД, работавший под корреспондента венской газеты. В 1934-35 годах некоторое время общался с Филби, с которым безуспешно пытался открыть собственное агентство новостей.

Смолка стал известен в Англии благодаря публикации в "Тайме" серии живых и хорошо написанных статей о путешествии по Советской Арктике летом 1936 года. В 1937 году статьи были изданы в виде книги "Сорок тысяч против Арктики. Русская полярная империя", которая менее чем за три года выдержала три переиздания. Книга Смолки, написанная с явно некоммунистических позиций, "отдающая должное достойному, опускающая старые обиды и распри", была по тем временам примечательным образцом "активных действий НКВД". "Россия сегодня, - писал Смолка, - как строящееся здание. Они не могут скрыть грязь, беспорядок и атмосферу импровизации, которые так удивляют нас на любой стройке.

Смолка, однако, подчеркнул впечатляющие успехи пятилеток, одним из которых было покорение арктических просторов. Советские люди, гордившиеся достижениями социалистического строительства, поглощенные "покорением природы" и разработкой полезных ископаемых, потеряли интерес к "идее разжигания мирового пожара. " Наиболее искусной выдумкой Смолки было изображение известного жестокостью ГУЛАГа как нового идеалистического социального эксперимента.

Об отношениях охранников и заключенных Смолка писал так: "Новым для меня было то, что молодые "администраторы" (НКВД) искренне верили в свою роль мессии в заблудших душах этих негодяев (заключенных). " Перевоспитанные бандиты ГУЛАГа создавали колонии осужденных, которые под руководством идеалистов из НКВД могут стать такими же свободными и преуспевающими, как Австралия, зародившаяся именно таким образом.

Как это ни странно, но выдумки Смолки никак не повлияли на доверие к нему "Тайме" или отдела печати Министерства иностранных дел, который находился под впечатлением от его "репутации признанного писателя на международные темы. " Вскоре после аншлюсса Австрии гитлеровской Германией в марте 1938 года Смолка натурализовался в Англии под именем Г. Питер Смоллет (первоначально Смолка-Смоллет). Несколько месяцев спустя он поступил на работу в Эксчендж Телеграф Компани, где возглавил вновь созданный иностранный отдел. В ноябре 1938 года отдел печати Министерства иностранных дел дал ему наилучшие рекомендации в посольства Англии в Праге, Варшаве, Будапеште, Бухаресте, Белграде и Берне, где Смолка просил "возможности обсудить... положение в местной прессе и в особенности вопрос о том, какое место занимают сообщения из его страны по сравнению со зловредной пропагандой, ведущейся другими официальными и полуофициальными агентствами."

Собственный дар Смоллета к "зловредной" пропаганде НКВД придает этим дискуссиям в посольствах весьма пикантный оттенок. Он с женой оказался в Праге во время немецкого нападения в 1939 году и вынужден был укрыться в английском посольстве. После начала войны Смоллет безрезультатно пытался проникнуть в разведывательную службу. (ПО) Вместо этого он попал в Министерство информации, с продвижением в котором ему помогло знакомство с молодым и энергичным Бренданом Брекеном, ставшим в июне 1941 года министром информации в правительстве Черчилля.

В сентябре Черчилль приказал Брекену "предложить вариант противодействия возникшей у английской общественности в связи с сопротивлением русских готовности забыть опасности коммунизма." Вскоре после этого Смоллета назначили руководителем вновь созданного Русского отдела.

Он проявил сообразительность и, предав забвению отданное Черчиллем распоряжение, обратился к его выступлению по радио 22 июня, в котором Черчилль обещал "предоставить России и русским всю возможную помощь. " По Смоллету, приоритетными задачами были: а. Бороться с антисоветскими настроениями в Великобритании, которые могут воспрепятствовать осуществлению политики, обозначенной премьер-министром 22 июня. Противодействовать любым попыткам противника расколоть национальное единство в отношении англо-советского альянса.

Предпринимать попытки к сдерживанию чрезмерной просоветской пропаганды слева, которая может поставить Его Величество в неловкое положение. Предупреждать инспирированную коммунистами критику и не дать компартии возможности перехватить инициативу. Смоллет считал, что "сдержать чрезмерную просоветскую пропаганду" можно, лишь "украв идею у радикальной левой пропаганды, превзойти ее в распространении прорусских тезисов, в то же время держа это распространение в определенных рамках."  

"Кража идеи" привела к необходимости отмечать успехи Красной Армии, причем таким образом, что советский режим олицетворял весь русский народ. Свои новые обязанности Смоллет характеризовал как "руководство отделом в целом", связь с Министерством иностранных дел, с советским посольством и со службой политических методов борьбы. Советский посол Иван Майский в ноябре 1941 года в своем письме Брендану Брекену уверял его, что "мистеру Смоллету будет оказано все необходимое содействие в поддержании тесного контакта с посольством."

Наиболее важным контактом Смоллета в посольстве был его оператор из НКВД Анатолий Горский, который считал, что для него гораздо проще организовывать встречи со Смоллетом, чем с "великолепной пятеркой". Хотя в Министерстве иностранных дел никто не подозревал, что Смоллет советский агент, некоторая обеспокоенность его тесным сотрудничеством с советским посольством проявлялась. В 1942 году было решено "указать Смоллету на важность чрезвычайно осторожного обращения с доступной ему информацией."

Смоллету удалось убедить Р. Х. Паркера, директора Управления внутренней информации, что министерство должно избегать упоминания "белых русских и красных англичан" в своих высказываниях относительно Советского Союза. Столь откровенно беспристрастное предложение как нельзя лучше устраивало НКВД. Конечно, на белых русских (белогвардейцах) лежало проклятие. Но в то же время НКВД предпочитало, чтобы о Советском Союзе рассказывали непредвзятые англичане, а не люди, известные как коммунисты. Желание советского посольства отстраниться от открыто прокоммунистических групп Смоллет представил следующим образом: "Руководитель Отдела (печати посольства) попросил меня честно ответить, считаю ли я, что какие-то из прорусских организаций в Англии могут поставить Его Величество в неловкое положение.

Я ему честно ответил, что будучи государственным учреждением, мы предпочли бы иметь дело исключительно с официальными русскими (советскими) организациями, и мой собеседник тут же заявил, причем с разрешением ссылаться на него, что посольство готово полностью (!) отстраниться от таких организаций, как Общество "Россия сегодня", "Друзья Советского Союза" и газеты "Россия сегодня". Смоллет завоевал доверие Паркера своим предложением обратиться в советское посольство с просьбой о помощи в "присылке из России специально подготовленных комментаторов, которые строго придерживались бы направления, согласованного Его Величеством и советским посольством."

Организованная Смоллетом под девизом "Кражи идей у левых радикалов" советская пропагандистская кампания достигла огромных масштабов. 23 февраля 1943 года на торжественную встречу в Альберт-холле, посвященную 25-й годовщине Красной Армии, собрались ведущие деятели всех основных политических партий. Церковный хор исполнил славицы, выступили Джон Гилгуд и Лоуренс Оливье. Официальные плакаты прославляли советский народ и его армию. По Англии провезли несколько советских выставок. Фильм "СССР в войне" демонстрировали на предприятиях, и его посмотрели свыше миллиона человек. Министерство информации провело множество тематических встреч о Советском Союзе.

Только в сентябре 1943 года прошло 34 такие встречи с общественностью, 35 - на предприятиях, 100 - в добровольных обществах, 25 - в группах гражданской обороны, 9 - в школах и в тюрьме. Би-Би-Си в сентябре выпустила в эфир тридцать передач, посвященных Советскому Союзу. Один из консервативных партийных деятелей в Палате общин жаловался: "Демонстрируемые Министерством информации фильмы дают привлекательную картину жизни в Советском Союзе и способствуют тому, что многие меняют свое мнение о коммунизме."

Смоллет преуспел также в подавлении многих неблагоприятных комментариев о сталинских репрессиях. Министерству удалось даже уговорить издателей Джорджа Оруэлла не выпускать его сатирическое произведение "Скотный двор" Смоллет очень тесно сотрудничал с Би-Би-Си, "утверждая... сценарии для внутреннего вещания, в которых речь шла о России. " (224) В лице Гая Берджесса, влиятельного режиссера передач "Беседа в студии" с 1940 по 1944 год, НКВД имела мощную поддержку на Би-Би-Си. В июле 1941 года, месяц спустя после немецкого вторжения, Берджесс распространил "Проект списка "Бесед о России", охватывающий литературу, науку, культуру, планирование экономики ("Советский Союз был первым"), систему государственного устройства ("В которой Советский Союз провел ряд интересных экспериментов"), внешнюю политику ("При правильном подходе на эту тему можно интересно поговорить"). В предложениях Берджесса относительно бесед о советской культуре был один интересный момент, который руководство Би-Би-Си не заметило: "Доктор Клюгендер и доктор Блант могут выступить в передаче об искусстве. Оба не коммунисты. Кристофер Хилл (член "Ол саулс") коммунист, но один из лучших специалистов по русской истории".

Самой примечательной акцией Берджесса на Би-Би-Си в пользу НКВД была, пожалуй, организация беседы о Восточном фронте в январе 1942 года, которую вел советский нелегал Эрнст Генри, который впервые проявил заинтересованность в "великолепной пятерке" еще в 1933 году. Он все еще работал в Лондоне под прикрытием занятий журналистикой. Генри рассказал своим слушателям, что Красная Армия победит, потому что "борется за народ, за Родину и за власть народа. " Затем Генри передал специальное послание советским разведчикам. У Советского Союза, сказал он, выступая по радио, "одна из лучших разведок в мире. " Гестапо (а по аналогии и МИ5) бессильно перед ней.

У советских агентов, которые слышали Генри, сердца, наверное, зашлись от сознания того, что НКВД имеет возможность рекламировать свои успехи даже на Би-Би-Си. Главный редактор отдела студийных передач внутреннего вещания (теперь это называется Радио-4) Джордж Барнес, позже получивший рыцарство, друг Берджесса с тех пор, как тот жил в его доме в Кембридже, стойко защищал своих сотрудников от "спекуляций, что передачи ориентированы влево", хотя и признавал, что редакторы отдела преимущественно "молодые люди, а молодые, как известно, часто сочувствуют прогрессивным силам". НКВД со своей стороны несколько расстроилось, что всегда такой объективный отдел новостей Би-Би-Си не последовал за отделом студийных передач. Весной 1943 года советское посольство направило Брендану Брекену резкий протест в связи с освещением новостной службой Би-Би-Си событий в Советском Союзе. Брекен переадресовал протест генеральному директору Би-Би-Си и ответил посольству, что хотя Би-Би-Си категорически отвергает обвинения, но понесло соответствующее наказание.

Помогая проведению советских "активных действий" в Лондоне в 1982-85 годах (и подробно информируя о них английскую разведку), Гордиевский порой обращался к прецеденту, созданному Смоллетом и Берджессом во время войны. Сколь бы хитроумными ни были "активные действия" Смоллета и Берджесса, они оказали меньше влияния, чем предполагал НКВД. Для большинства британской общественности победы Красной Армии говорили сами за себя. Советский Союз потерял под Сталинградом больше солдат, чем Англия или Соединенные Штаты за всю войну. Отдел внутренней разведки Министерства информации докладывал в начале 1943 года: "Сколь бы успешными или даже сенсационными ни были действия на других фронтах, глаза и сердца большинства (слушателей - Пер. ) обращены к нашему "великому союзнику. " Победа под Сталинградом вызвала "большее восхищение, чем любой другой подвиг русских". Похоже, что восхищение и признательность большинства (населения-Пер. ) никогда не были столь глубокими".

После Сталинграда даже Министерство иностранных дел предпочло не обращать внимания на явные свидетельства совершенной НКВД массовой казни польских офицеров в Катынских лесах. Кампания "активных действий", проводимая в Министерстве информации по замыслу и под руководством Смоллета, стушевала различие между героизмом советского народа и сталинским режимом, но ее воздействие на британцев по сравнению с воздействием побед и жертв Красной Армии было сравнительно незначительным. Наиболее примечательным из "активных действий", направленных на оказание воздействия на западное мнение, был, пожалуй, неожиданный роспуск Коминтерна в мае 1943 года.

Основной целью этой непредвиденной и серьезной акции было укрепление на Западе образа Советского Союза как державы, которую более не волнует экспорт революции через руководство зарубежными коммунистическим партиями, но которая намерена упрочить союзнические отношения времен войны и перенести их в послевоенный мир. В интервью главе корпункта Рейтер в Москве Сталин указал на две причины роспуска Коминтерна: а. Эта акция обнажает гитлеровские измышления о намерениях Москвы вмешиваться в жизнь других народов и "большевизировать" их. Теперь этой лжи положен конец. б. Эта акция разоблачает клевету врагов коммунизма в рабочем движении, которые утверждают, что коммунистические партии разных стран действуют не в интересах их народов, а в по указке извне. Теперь этой клевете также положен конец. Главная цель советской политики, сказал Сталин, это единство "всех прогрессивных сил, независимо от их партийной или религиозной принадлежности", и "будущее товарищеское объединение всех наций на основе их равенства."

Смоллет проталкивал на Би-Би-Си и в остальные средства массовой информации мысль о том, что "при Сталине в советской политике происходит значительное изменение курса". В то время, как политика Троцкого подразумевала обеспечение безопасности слабого Советского Союза за счет подрывных движений в других странах, руководимых Коминтерном, основой политики Сталина было и остается сохранение мощной России, поддерживающей дружественные дипломатические отношения с другими правительствами. Одновременно с этими событиями к руководству в Советском Союзе пришли люди иного типа. Идеологизированных и распропагандированных революционеров стали во все больших масштабах заменять как гражданские, так и военные специалисты в области управления и техники, которые были заинтересованы в получении практических результатов.

На самом же деле, хотя коммунистов других стран призывали обращать больше внимания на национальные проблемы с тем, чтобы после войны они могли занять лидирующее положение, Сталин вовсе не собирался освобождать их от постоянного обязательства следовать московскому курсу. Именно в то время, когда Сталин гневно отвергал все обвинения в тайном вмешательстве во внутренние дела других стран, внедрение НКВД как в Лондоне, так и в Вашингтоне достигло рекордных масштабов. Тем не менее, расформирование Коминтерна имело большой пропагандистский эффект. Сенатор Том Коннели, председатель сенатского комитета по международным отношениям, расценил это событие как гарантию того, что русский коммунизм больше не станет вмешиваться в дела других стран. "Нью-Йорк Геральд Трибюн" уверяла, что расформирование Коминтерна свидетельствует о превращении СССР из центра мирового коммунизма просто в государство, в котором правят коммунисты.

Впечатление о СССР

      Беспокойство Сталина в 1943 году о том, какое впечатление сложится о СССР на Западе, частично объясняется его желанием перед переговорами о разделе послевоенного мира развеять опасения союзников относительно намерения СССР распространить свое влияние на Восточную и Центральную Европу. НКВД/НКГБ обеспечило ему значительное преимущество перед союзниками. И американские, и английские разведывательные службы работали значительно лучше против общего врага. Успехи советских органов в работе с Германией были скромнее достижений Ультра. Но советские разведорганы приложили значительно больше сил к проникновению в союзные страны, чем союзники - для проникновения в СССР, что, кстати, противоречит порожденному КГБ послевоенному мифу о том, что западные спецслужбы начали "холодную войну" против СССР задолго до победы над Германией. На первой встрече "Большой тройки" в Тегеране в ноябре 1943 года Сталин получал значительно больше разведывательной информации, чем Черчилль и Рузвельт. НКГБ имело достаточное количество агентов в Лондоне и Вашингтоне.

Ни у СИС, ни у ОСС не было в Москве ни одного агента. Успешно оборудовав самыми современными подслушивающими устройствами американское посольство в Москве, НКГБ разработало простой, но столь же эффективный способ подслушивания Рузвельта и его сотрудников в Тегеране. Молотов уверял, что имеет информацию о готовящемся немецком заговоре, и заявил, что американская резиденция, расположенная в миле от соседствующих советской и английской, недостаточно безопасна. Черчилль предложил Рузвельту жить в английском посольстве. Президент, не желая давать русским повода для подозрений в англо-американском заговоре, отказался и легкомысленно принял настойчивое предложение Сталина остановиться на территории советского посольства. Руководитель военного отдела секретариата совета кабинета министров генерал Исмей писал в своих мемуарах: "Мне хотелось узнать, были ли микрофоны установлены заранее в отведенном помещении. "

Нет, конечно, никаких сомнений, что микрофоны там установили. Американская делегация на первой встрече в верхах жила на советской территории, обслуживалась сотрудниками НКВД, все ее разговоры немедленно становились известны русским. Так что можно сказать, что американцы на этой встрече осуществляли нечто подобное открытой дипломатии. Но преимущества Сталина на переговорах этим не ограничивались. Советником Рузвельта был Гарри Гопкинс, которого НКВД считало своим агентом. Мнение Гопкинса, правда, было совершенно иным. Это был патриот Америки, который вовсе не хотел внедрять в своей стране советскую систему. Он согласился получать секретные сообщения "от товарища Сталина", которые ему передавал Ахмеров, и высказывался как публично, так и в частных беседах, что "поскольку Россия является решающим фактором в войне, ей должно быть оказано всяческое содействие, и должны быть предприняты все усилия для установления с нею дружественных отношений. "

В отличие от Рузвельта или госдепартамента Гопкинс самостоятельно пришел к выводу, что Соединенные Штаты должны смириться с господствующим положением Советского Союза в Европе после поражения фашизма и с тем, что советско-американские отношения станут ключевым вопросом в послевоенном мире. Он уверял Рузвельта, что тот может преуспеть там, где Черчилль потерпел поражение, установить личные отношения со Сталиным. Госсекретарь США в правительстве Рузвельта Корделл Халл, мнением которого пренебрегли и в Тегеран, в отличие от Гопкинса, не пригласили, вспоминал позже, что "президент надеялся посредством личного контакта со Сталиным разрешить все вопросы, существовавшие между Россией, с одной стороны, и практически всеми странами - членами ООН - с другой. "

Гопкинс был также убежден, что, учитывая присутствие американских сил в Европе и тот факт, что Америка поставляет большинство военного снаряжения, она имеет право на роль главного партнера в англо-американском союзе. Перед началом конференции он говорил личному врачу Черчилля лорду Морану: "Конечно же, мы готовимся к битве. И мы будем вместе с русскими."

"Чип" Болен, выполнявший в Тегеране обязанности американского переводчика, характеризовал влияние Гопкинса на президента как "огромное".

Всех остальных советников по международным делам президент держал на расстоянии. Американский дипломат Роберт Мэрфи жаловался Корделлу Халлу, что в Министерстве иностранных дел не знают о содержании бесед между Рузвельтом и Сталиным, на что Халл ответил, что "сам был бы благодарен хоть за какую-нибудь информацию из Тегерана. "

Черчилль вспоминал позже, что именно в Тегеране он впервые осознал, насколько невелика Британия: "С одной стороны сидел, расставив лапы, огромный русский медведь, с другой - не менее огромный американский буйвол, а между ними - несчастный маленький английский ослик... " (238) После второго заседания конференции 29 ноября Гопкинс посетил Черчилля в английском посольстве и сказал ему, что Сталин с Рузвельтом достигли договоренности о необходимости проведения англо-американской операции "Оверлорд" по высадке десанта в Северной Франции в мае 1944 года и о том, что английская оппозиция должна с этим согласиться. Черчилль, естественно, не возражал.

На самом деле "Оверлорд" должна была начаться 6 июня. Наиболее существенной политической уступкой Сталину было согласие Англии и Америки вернуть России ее земли в границах 1941 года, что означало возвращение ей незаконно полученных по фашистско-советскому договору Восточной Польши, прибалтийских республик и Бессарабии. Польша должна была получить некоторую территориальную компенсацию на Западе за счет Германии. С польским правительством в Лондоне, возглавляемым с июля Станиславом Миколайчиком, не советовались. Когда Сталин оклеветал правительство Миколайчика ("Польское правительство и его друзья в Польше сотрудничали с немцами и убивали партизан"), ни президент, ни премьер-министр не сочли возможным возражать.

Точно так же Рузвельт и Черчилль предпочли не накалять обстановку упоминанием о массовой казни в Катыни. Жертва поляками объясняется не столько иллюзиями относительно послевоенного поведения Сталина (в большей степени со стороны Гопкинса и Рузвельта, чем Черчилля), сколько сознанием того, что Запад находился в огромном долгу перед Советским Союзом, который все еще нес все тяготы войны с Германией. Сталин вернулся из Тегерана в прекрасном настроении. Вскоре американское посольство сообщило о "почти революционных переменах в отношении советской прессы к Англии и Соединенным Штатам. Вся советская пропагандистская машина была направлена на восхваление единства союзников и "исторических решений Тегеранской конференции".

С советской точки зрения, западные союзники признали за Россией право, по выражению одного советского дипломата, "создавать дружественные правительства в соседних странах. " Находившееся в Лондоне чехословацкие правительство в изгнании быстро разобралось в ситуации. 12 декабря 1943 года президент Бенеш подписал в Москве договор о дружбе и сотрудничестве с Советским Союзом. Простодушно полагая, что хорошие отношения со Сталиным гарантируют ему лидирующее положение, Бенеш заявил в Москве руководителям чехословацких коммунистов, что "после войны компартия будет самой сильной партией."

Состоявшаяся в феврале 1945 года в Ялте на Черном море следующая конференция "Большой тройки" (последняя, на которой присутствовал скончавшийся в апреле Рузвельт) стала очередным триумфом СССР. У Сталина снова были все военные козыри. Красная Армия почти контролировала Польшу, Чехословакию и Прибалтику, а также значительную часть Германии, а западным союзникам, несмотря на победу "Оверлорд", еще предстояло форсировать Рейн. Столь же значительным было преимущество Сталина и в разведданных. НКВД имел двух надежных агентов в Министерстве иностранных дел Великобритании Дональда Маклина в посольстве в Вашингтоне, имевшего возможность сообщать об англо-американских переговорах до конференции, и Гая Берджесса, который в 1944 году перешел из Би-Би-Си в Управление информации Министерства иностранных дел.

Основной источник НКГБ в Государственном департаменте Элджер Хисс вошел в состав ялтинской делегации. Будучи с конца 1944 года заместителем директора отдела специальных политических акций, он непосредственно занимался подготовкой конференции.

К немалому удовольствию НКГБ Гарри Гопкинс, потерявший было свое влияние в Белом доме в 1944 году, несмотря на болезнь, вернулся к делам и снова стал главным советником теперь уже явно симпатизирующего президента Рузвельта. Американцев поместили в бывший царский Летний дворец в Ливадии, а англичан - в двадцати минутах езды в Воронцовском дворце, который один из членов делегации назвал "Балморал в готическом стиле".

В обеих резиденциях была установлена система подслушивания. Американцы, похоже, вообще не принимали никаких мер предосторожности. НКГБ пыталось, порой успешно, отвлечь внимание от своей слежки щедрым гостеприимством, за которое отвечал первый заместитель наркома Сергей Никифорович Круглов, поразивший Джоан Брайт из секретариата Британского военного кабинета как "самый сильный человек с самыми широкими плечами, самым крупным лицом, самыми большими руками и ногами, которого я когда-либо видела. " Накануне конференции Круглов сказал мисс Брайт, что английская делегация числится у русских в черных списках. Он развел свои огромные руки: "Мы получили от американцев множество пожеланий и сделали все возможное, чтобы выполнить их. От англичан мы не получили ничего, ничего. " Мисс Брайт удалось успокоить его длиннейшим списком пожеланий.

Сара Черчилль, которая сопровождала отца в Ялту, писала матери: "Мы тут как сыр в масле. Прелесть. " Более тысячи русских солдат ремонтировали дороги, перестраивали и украшали дома, ухаживали за растениями. Стены украшали картины из московских музеев, в шикарных каминах пылали тюленья, полы устилали персидские ковры, на обеденных столах сияли крахмальные белоснежные скатерти, управляющие были одеты во фраки с белыми галстуками, а горничные в черные платья с белыми крахмальными передниками. Еда, по словам мисс Брайт, была "сказочной". Однажды во время обеда она упомянула, что никогда не ела котлеты по-киевски. Через несколько минут официант принес ей порцию котлет и с самодовольной улыбкой наблюдал, как она с ними расправлялась. Когда Сара Черчилль упомянула, что черная икра очень хороша с лимонным соком, в оранжерее Воронцовского дворца как по мановению волшебной палочки появилось усыпанное плодами лимонное дерево.

То же происходило и с американцами в Ливадийском дворце. На следующей конференции союзников в Потсдаме генералу Круглову, который устраивал все эти маленькие чудеса, было пожаловано рыцарское звание, и он стал первым и единственным офицером КГБ - рыцарем Британской империи. В экономических переговорах в Ялте, касавшихся в основном репараций, советской делегации большую помощь оказал Гарри Декстер Уайт, самый высокопоставленный из агентов НКВД в Министерстве финансов США.

С 1942 года, благодаря своему положению ближайшего советника министра финансов Моргентау, Уайт играл ведущую роль в разработке американской политики в отношении послевоенного международного финансового порядка. В июле 1944 года он вместе с лордом Кейнесом был главной фигурой на Бреттонвудской конференции, которая разработала проект Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития. В январе 1945 года он стал помощником министра финансов.

Переговоры по репарациям в Ялте начались 5 февраля. Молотов попросил долгосрочных кредитов от Америки, а также крупных репараций от Германии. Майский, в то время занимавший пост помощника наркома иностранных дел, призвал к деиндустриализации Германии, к физическому уничтожению ее военной промышленности и 80 процентов других видов тяжелой промышленности.

Конфискованные предприятия должны были учитываться в счет 20 миллиардов долларов репараций, из которых половина отошла бы к Советскому Союзу. Уайт, хотя он в Ялте и не присутствовал, уже обеспечил мощную поддержку советскому предложению. В январе 1945 года он возглавил группу подготовки двух служебных записок, которые Моргентау направил президенту. В первой предлагалось предоставить Советскому Союзу кредит в 10 миллиардов долларов сроком на тридцать пять лет под два процента годовых с возможной оплатой стратегическими материалами.

Во второй содержалось заявление о "необходимости" полностью лишить Германию химической, металлургической и электрической промышленности для предупреждения будущей немецкой агрессии: "Теми, кто выступает против ослабления Германии, руководит страх перед Россией и коммунизмом. Одной из причин нынешней войны стала зародившаяся двадцать лет назад идея создания "защитного вала от большевизма. " Будут ли между Соединенными Штатами и Россией отношения доверия или недоверия, целиком и полностью зависит от позиции нынешнего правительства по германской проблеме". Уайт не сумел преодолеть сопротивление Государственного департамента, который выступал против предоставления России 10-миллиардного кредита и уничтожения промышленности Германии.

Но Рузвельт, в отличие от Черчилля, согласился с советским требованием о 20 миллиардах долларов репараций, половина из которых поступит СССР в качестве "основы для работы" трехсторонней комиссии по репарациям, которая должна была собраться в Москве. Уайт, тем не менее, уже добился скрытных американских субсидий для Советского Союза. В 1944 году он через Силвермастера передал НКВД образцы оккупационной валюты, отпечатанной казначейством для использования на территории Германии. Получив эту подсказку, русские решили попросить клише, краску и образцы бумаги, чтобы наладить собственное производство денег.

Директор бюро печати и гравировок отказал, совершенно справедливо полагая, что "разрешение русскому правительству печатать такую же валюту, какую печатают в нашей стране, сделает бухгалтерский учет невозможным. " Уайт возразил, что русские могут расценить отказ как свидетельство сомнения в их честности. "Мы должны им доверять в той же степени, что и другим союзникам. " Неделю спустя клише были получены. В 1953 году на слушании этого вопроса в Сенате было заявлено, что "выяснить масштабы использования русскими этих клише не представляется возможным. " Американским налогоплательщикам эта история обошлась в миллионы долларов.

Политические проблемы были основными на Ялтинской конференции. Больше всего времени уделялось Польше. Кадоган, постоянный помощник министра иностранных дел, так объяснил своей жене создавшуюся ситуацию: "Это будет самое главное... Потому что, в конце концов, если мы не сумеем достичь нормального решения польского вопроса, все наши далеко идущие планы создания всемирной организации окажутся бессмысленными."

В Тегеране Черчилль и Рузвельт согласились как с тем, что русские будут доминировать в Польше, так и с тем, что они сами установят границы. Теперь же, с запозданием, они пытались пересмотреть это свое обязательство, чтобы привести все в соответствие с принципами Атлантической хартии и потребовать гарантий установления демократии в Польше, что, конечно же, совершенно не совпадало с принципами сталинизма. Польша, возвышенно заявил Черчилль, должна быть "госпожой в своем доме и хозяйкой своей души. " Это требовало смещения марионеточного люблинского временного правительства, посаженного русскими, и гарантий проведения свободных выборов.

Сталин вел переговоры блестяще. Вначале он тянул время, затем пошел на уступки по второстепенным вопросам, подчеркнув предварительно их огромную важность, с тем, чтобы добиться от союзников согласия на главенствующее положение в Польше, что было ключевым моментом в установлении сталинского порядка в Восточной Европе. Кадоган, судья обычно строгий, писал своей жене: "Никогда не думал, что с русскими так легко общаться. Джо, в частности, просто великолепен. Это великий человек. Он очень выгодно отличается от двух других престарелых руководителей. Наш президент проявляет удивительную мягкость и нерешительность".

Успокоенные Сталиным, Черчилль и Рузвельт согласились на почетное решение польского вопроса. Временное люблинское правительство не распускалось, а расширялось за счет включения в него некоторых "демократических лидеров". Послевоенные выборы в Польше проходили под контролем не союзников, чтобы обеспечить их объективность, а временного правительства, которое при содействии НКВД подтасовало результаты. В Ялте все еще не было точно известно (как сообщал Сталину НКВД) об успехе проекта "Манхэттен" по созданию атомной бомбы, как раз вовремя, чтобы заставить Японию сдаться без чрезвычайно дорогостоящих обычных военных действий. Сталин позволил убедить себя объявить войну Японии за три месяца до поражения Германии в обмен на Южный Сахалин и на Курильские острова и на контроль над Маньчжурией и Внешней Монголией за счет Китая.

Сталин согласился также, посопротивлявшись вначале, предоставить Франции оккупационную зону в Германии (выделенную из английской и американской оккупационных зон) и место в союзной контрольной комиссии. Опять же демонстративно поколебавшись, Сталин принял предложенную американцами формулу голосования в Совете Безопасности, обеспечив тем самым условия для создания Организации Объединенных Наций. На последнем заседании Ялтинской конференции Гопкинс передал Рузвельту записку, начинавшуюся словами: "Русские так много отдали на этой конференции, что мы просто не можем обмануть их ожидания." В записке речь шла в основном о репарациях, но Гопкинс выразил в ней и свое отношение к конференции в целом. Из Ялты Гопкинс уезжал в состоянии оптимистической эйфории и восхищения гением Сталина: "Мы искренне верили, что это рассвет нового дня, о котором мы все молились и говорили в течение многих лет...

Русские доказали, что могут мыслить рационально и перспективно. Ни у президента и ни у кого из нас не было и тени сомнения, что мы сможем мирно сосуществовать с ними многие и многие годы. Здесь нужно сделать оговорку - мне кажется, что все мы в глубине души сознавали, что не можем предвидеть поворота событий, если что-то случится со Сталиным. Мы были уверены, что можем рассчитывать на него, как на человека разумного, рационального и понимающего, но мы не могли быть уверены в том, что происходит или произойдет в Кремле". Среди тех, кто разделял эйфорию Гопкинса, был Элджер Хисс. После конференции он поздравил с великолепной работой государственного секретаря Эдварда Стеттиниуса, который при разработке американской политики в Ялте был не более чем номинальной фигурой.

Карьера Хисса открыла перед НКГБ огромные возможности в ООН. В апреле 1945 года он стал временным Генеральным секретарем "организационной конференции" ООН в Сан-Франциско. Нет ничего удивительного, что Громыко выразил "глубочайшее уважение к Элджеру Хиссу за его честность и беспристрастие, " Он сказал Стеттинкусу, что был бы очень рад, если бы Хисс стал временным Генеральным секретарем ООН на организационной ассамблее, что могло бы привести к его назначению первым временным Генеральным секретарем ООН. Сталин завершил Ялтинскую конференцию в приподнятом настроении. Во время последней групповой фотосъемки он развлекал своих англоговорящих гостей тем, что повторял по-английски четыре фразы, которые только и выучил: "Но это вы сказали!", "Ну и что?", "Что здесь вообще происходит?" и "Туалет вон там".

Успеху Сталина на переговорах во многом способствовало то, что он получал информацию как от агентов, так и в результате применения средств подслушивания. Он, пожалуй, лучше Черчилля и Стеттиниуса знал, на каких условиях Рузвельт хочет предложить ему начать войну с Японией. Рузвельт, напротив, не сумел понять, что Сталин страстно желал, а не колебался захватить Японию после поражения Германии.

Но, как всегда, крайняя подозрительность Сталина, граничащая временами с паранойей, не позволяла ему максимально полно использовать получаемые разведданные. Он долго и мучительно раздумывал о причинах сопротивления Черчилля и Рузвельта в польском вопросе, по которому чуть больше года назад, в Тегеране, была достигнута принципиальная договоренность. Не понимая, что причиной их возражений, пусть и ненастойчивых, была искренняя приверженность правам человека, Сталин искал иное объяснение. В июле 1952 года он уверял итальянского социалиста Пьетро Ненни, что американский "кардинал Спеллмен скрытно присутствовал в Ялте и именно он настраивал "друга Сталина" Рузвельта против него. " Ненни не сомневался в искренности Сталина и счел это весьма странное заявление свидетельством навязчивой идеи Сталина о заговорах, которые организует против него Ватикан.

 Зыбким основанием идеи Сталина о заговоре Ватикана послужило неуместное присутствие в американской делегации Эда Флинна, главы демократов Бронкса, который по пути из Крыма домой сделал остановку в Риме, на основании чего в подозрительном сознании Сталина и зародилась мысль, что это был кардинал Спеллмен. Комментируя идею о заговоре Спеллмена, английский дипломат Р. А. Сайке очень точно определил мировоззрение Сталина как "поразительное смешение проницательности с чушью."  То же можно отнести и к тому, как Сталин использовал разведку в годы Великой Отечественной и "холодной войны".

Далее>> Контроль над восточной Европой (1944-1948)